Александр Сластин – Николай Пржевальский – первый европеец в глубинах Северного Тибета (страница 46)

23-го июля экспедиция достигла урочища Улук-ачик. Отсюда до реки Юрун-каш, составляющей западную границу хребта Керийского, оставалось всего вёрст 30, но идти туда не было необходимости, так как общий характер хребта, его топография, флора и фауна были выяснены уже в достаточной степени, и окончательно выяснилось, что прохода в Тибет здесь не существует.

Пржевальский принял решение закончить здесь дальнейшие поиски пути и, повернув на север, спустился до Керийско-хотанской дороги. Сделав по ней еще один переход, экспедиция вступила в оазис Чира. Экскурсия была закончена, за два месяца пройдено было 450 вёрст, но путники устали больше чем за тысячевёрстный переход.

После однодневного отдыха в Чира, Роборовский и Козлов с переводчиками и двумя казаками отправились обратно в Керию за оставленным там багажом и верблюдами. Сам же Николай Михайлович засел за составление специальных заметок об экскурсии и послал в Петербург, через русского консула в Кашгаре, отчёты.

Через 8 дней помощники Николая Михайловича возвратились. В складе оказалось все благополучно и казаки, остававшиеся там, совершенно отдохнули от напряжённого труда. Что же касается верблюдов, то они плохо восстановились, так как пастбище для них было неудовлетворительным. Часть из них издохли, другие были проданы как бракованные. Осталось всего 39 верблюдов, но для оставшегося дальнего и тяжёлого перехода они были негодны.

Предусмотрительный Николай Михайлович отправил через Кашгар семиреченскому губернатору А. Я. Фриде письмо, в котором просил его организовать доставку в Аксу к середине октября 40 свежих верблюдов, чтобы иметь возможность беспрепятственно через труднопроходимые горы доставить в Россию ценную научную добычу[314].

Через несколько дней после пересортировки багажа и отдыха, 16-го августа экспедиция тронулась в дальнейший путь. Вьюки разложили на всех верблюдов, и для казаков пришлось нанять верховых лошадей. Вёрст через 40 после Чира встретился большой оазис Сампула, недалеко от которого путникам указывали следы древнего города Шаристана, жители которого принадлежали к племени мачинцев и были отчасти огнепоклонники, отчасти исповедовали иудейскую религию („веру Ноя“).

Оазис Сампула, в который вступили теперь путешественники, оказался самым большим из всех изученных ими до сих пор в восточном Туркестане. Общее число жителей оазиса доходило до сравнительно огромной цифры 5500 семейств, примерно около 27 тыс. человек. Все это мачинцы, за исключением лишь жителей двух волостей: Лоб и Хангуй. В первой жили потомки беглецов разорённого древнего города Лоб, вторая, по преданию, населена потомками богатыря Рустем Дагестана.[315]

Возле этого селения произошёл конфликт, вызванный спланированной провокацией китайцев, пытавшихся дискредитировать русских путешественников в глазах туземцев при участии местного хакима. Проводник повёл отряд по дороге через посевы местных жителей. Нарочно он это сделал или случайно, никто не знал. Но Пржевальский немедленно потребовал к себе местного главу и сразу же строго допросил проводника, который сознался, что поступок его был умышленным.

Когда явился виновный хаким, Николай Михайлович приказал своим казакам заключить под арест, как и его самого, так и его главного соучастника, проводника. Со связанными позади руками их привязали верёвками к деревьям, растущим около бивуака, и приставили вооружённого часового. Пржевальский извинившись, возместил местным жителям убытки из экспедиционных средств.

Во время этой демонстрации, явились два китайских чиновника, присланные хотанским амбанем, якобы „узнать о здоровье путешественников“. Чтобы окончательно поднять свой престиж в глазах туземцев, Николай Михайлович у всех на виду отказался принять этих посланцев, которые с позором ушли ни с чем.

Между тем козни китайцев продолжались. Так амбань прислал в оазис Сампула строжайшее запрещение продавать русским даже небольшой клочок земли, чтобы те не захватили громадное пространство. „Кроме того, китайцы по-прежнему усердно распространялись слухи о том, что в больших ящиках спрятаны солдаты, причём последние силою волшебства в целях экономии места и продовольствия, замурованы в большие яйца, как цыплята, но в случае надобности они очень легко могут превратиться в настоящих солдат“[316].

Переправившись вброд через реку Юрун-каш, путешественники вступили в Хотан[317]. На переправе их уже ожидал китайский чиновник, а также русские поданные, приготовившие экспедиции места проживания.

Помещение, приготовленное для проживания путешественников соотечественниками сартами, было отличное. Кроме нескольких просторных сакель здесь быль прекрасный и обширный фруктовый сад, так что утомлённые путники с наслаждением расположились в тени абрикосовых, шелковичных и персиковых деревьев. Однако не тут-то было.

Не успели казаки развьючить верблюдов, как появились двое китайских полицейских и с наглостью полезли осматривать вещи. Николай Михайлович их резко остановил, и непрошеные „ревизоры“ были изгнаны и уехали с угрозами и ругательствами. Во избежание повторения подобной истории, Пржевальский послал переводчика Абдула и двух торговых аксакалов[318] в китайское управление заявить о случившемся и потребовал, чтобы солдатам запрещены были подобный дерзкие выходки. Посланная делегация отправилась в крепость Янги-шар и сделала, как им было приказано, заявление в Управе и отправились в обратный путь. Но на обратном пути на них напали китайские солдаты и стали их избивать.

Абдул-Юсупов, вырвавшись из рук солдат, бросился обратно в крепость, а оба аксакала, совершенно растерянные, прискакали на бивуак экспедиции, и оповестили о нападении на них китайцев. Через несколько минут приехал и Абдул в сопровождении китайского чиновника, посланного амбанем. Китаец стал извиняться и уверять Пржевальского, что виновные будут наказаны. Николай Михайлович понимал, что это только слова, не подкреплённые реальными действиями, и объявил чиновнику, что оставит это дело только в том случае, если дерзкие солдаты здесь же прилюдно на его глазах будут наказаны и попросят прощения у переводчика и у обоих аксакалов.

На всякий случай, понимая накал обстановки, Пржевальский немедленно перенёс свой лагерь на открытый луг, на берегу Юрун-каша, где легче было бы отражать атаку от большого количества внезапно нападавших солдат. Он принял и превентивные меры психологического давления на дерзких китайских солдат. С этой целью он, под командой двух офицеров Роборовского и Козлова, отправил в людное место отделение вооружённых казаков, а с ними и потерпевшего переводчика Абдула, „прогуляться“ перед глазами местного населения.

Посланные были вооружены современными по тому времени скорострельными винтовками с примкнутыми к ним штыками и несли с собою каждый по сотне патронов. Роборовскому было поручено от меня, – вспоминал Пржевальский, – пройти через весь мусульманский город в китайский (т. е. в крепость Янги-шар), отдохнуть немного там и вернуться обратно. В случае же вооружённого нападения со стороны китайских солдат – приказано было в них стрелять.

„Странным, невероятным, – добавил он, может казаться издали, в особенности по европейским понятиям, подобный поступок, но в Азии, тем более, имея дело с китайцами, малейшая уступчивость, несомненно, приведёт к печальным результатам, тогда как смелость, настойчивость и дерзость из десяти раз на девять выручать в самых критических обстоятельствах“…[319]

Небольшой русский отряд прошёл в китайскую крепость. Здесь они сделали привал. Находящаяся там толпа торжествовала, а торговцы наперебой угощали русских арбузами, дынями и другими плодами. Иногда доходило до смеха. Так, например, одна старуха-торговка обратилась к русскому отряду: „Русские молодцы! Побейте поганых китайцев, я вам за это всех своих кур подарю!“

Отдохнув, казаки отправились обратно прежним путём с песнями. На них никто не решился напасть. Все солдаты и китайские власти попрятались, и даже ни один из встретившихся по пути китайцев не рискнул обмолвиться ни одним дурным словом, хотя как обычно, такие встречи никогда не обходились без ругани, брошенной хотя бы вдогонку. Для всех стало ясно, что китайцы струсили.

На следующий день к лагерю путешественников снова прибыл присланный от губернатора китайский чиновник в сопровождении местных властей и снова начал упрашивать Николая Михайловича позабыть о случившемся. При этом он оправдывался, что солдаты не подчинены чиновникам, в руках которых находится лишь гражданское управление, что военные крайне распущены и иногда делают дерзости даже самому амбаню. По словам чиновника-переговорщика, амбань уже послал крупным воинским властям в Яркенд и в Кашгар подробное донесение о случившемся, и нет сомнения, виновные понесут строго наказание…

Николай Михайлович, обладая твёрдым характером, настаивал на своём прежнем требовании, и чиновник со всею свитой уехал без результата. На следующий день прибыли амбань, и с ним оба пострадавших аксакала, которые ручались за чиновников, но Пржевальский им снова отказал и даже не пожелал выйти общаться с китайцем. Тогда чиновник попросил его отправить для переговоров с губернатором хотя бы одного из своих помощников. Николаю Михайловичу надоела эта канитель, и на следующий день с утра, Роборовский в сопровождении переводчика и конвоя из 10 казаков отправился в китайскую крепость.