Александр Сивинских – Проходящий сквозь стены (страница 70)

— Правда, — сказала, входя, Лада и взяла его за руку. — Знаешь, Поль, у тебя замечательный отец! И такой молодой. Даже странно…

— Ну, Сул, так мы пойдем? — оживленно спросил сияющий Стукоток. — Ребенок поражен и пока не вполне осознал, как счастливо переменилась его жизнь. Пусть чуток оклемается. Скоро увидимся, мой мальчик! — пообещал он мне, увлекая Ладу за собой. — И не говори маме, что видел меня, ладно? Всем привет!

— Ну и барахло у меня папочка, — сказал я громко ему в. спину.

Лада обернулась и укоризненно покачала головой. А Стукоток звучно расхохотался. Будто похвалу получил.

— Родителей не выбирают, — вздохнул Жерар. — Тебе еще, можно сказать, повезло. Мой был гораздо большим козлом.

— Вас что, не учили уважению к старшим? — сердито спросил Сулейман. Он был мрачен и с остервенением теребил бороду. — Козел… Барахло… Когда-то за меньшее непочтительных детей засекали до смерти.

— Шеф! — возопили мы, переглянувшись. — Для нас отец родной — это вы! Других знать не хотим!

Он заметно подобрел, хоть и продолжал сохранять строгое выражение лица.

Мы следили за ним преданными взглядами. Я прижимал ладони к сердцу. Жерар остервенело крутил хвостом. Сулейман откашлялся, прекратил терзать свою роскошную растительность и прошел к столу, с трудом сдерживая торжествующую улыбку. Усевшись, достал из ящика черепаховый гребень и плойку для завивки волос.

— Вы правы, конечно, — сказал он, начав расчесывать бороду. — Дурак он. Я о твоем отце, Павлинчик. Дурак и бабник. Да вдобавок чернокнижием балуется. Но — комбинатор великолепный. Лучше, чем… Ну, не станем о присутствующих. Жалко бросать такое золото. Подберет ведь кто-нибудь все равно. — Он изогнул шею, пытаясь рассмотреть, насколько ровно ложатся пряди.

— Зеркало нужно? — с особыми угодливыми придыханиями пискнул Жерар.

— Что ж, сбегай. У секретаря…

— Не извольте беспокоиться, имеем свое! Паша, организуй!

Я начинал понимать, что бес что-то задумал. Ох, не лишиться бы нам за это голов!

— Живо! — прикрикнул Жерар, одновременно корча в мою сторону страшные гримасы и умильно улыбаясь ифриту.

Действуя как сомнамбула, я вытащил зерцало Макоши и передал Сулейману. Если ему известно, что это такое…

— О! — сказал он; вертя зерцало в руках. Я помертвел. — Занятная вещица. — Он воткнул гребешок в переплетение волос и наконец заглянул в магический овал.

Стало тихо.

Через мгновение его глаза подернулись поволокой. Он сладко причмокнул. Гребень выпал, и пальцы Сулеймана поплыли по воздуху, лаская что-то невидимое для нас, но отчетливо округлое.

— Гурии…— завистливо вздохнул бес. — А я все думал, способны ли ифриты любить…

С этими словами он вскочил на стол шефа и начал следить за его левой рукой. Вдруг подобрался, мощно прыгнул и вцепился зубами в знаменитый черно-зеленый перстень. Сулейман, однако, словно не замечал, что с него стаскивают драгоценность, весь поглощенный тем, что творилось в серебряных глубинах зерцала. Наконец Жерар скатился на пол, держа перстень в зубах.

— Зачем? — только и спросил я.

— «Тысячу и одну ночь» читал? В курсе, что среди джиннов и ифритов встречаются не только рабы лампы, но и кольца?

— Думаешь?..

— Без сомнения. Пока вы с Платонычем готовились криптографией заняться, а каменный старикан змей членил, я весь подвал обнюхал. Досконально. Была там пара ламп, но — обычных. Стало быть — кольцо. И именно это. Сто пудов.

— И что теперь?

— Теперь ты поедешь к Лельке.

— К кому? А… А зачем?

— Бараном не прикидывайся! С тех пор как Лада замутила с твоим папашкой, Макошь… э-э… сняла обеты с отроковиц своих. Кажется, так. С обеих, понял? Короче говоря, сестрички больше не обязаны вести себя как весталки. И глупо было бы прохлопать такую пруху. Сейчас, чувачок, самое время успокаивать Лелю. Отпаивать ee ананасовым соком, снимать губами слезки с ресниц и далее по обстоятельствам. Ну, чего рот раззявил? Действуй, напарник. А я пока тут…— Он плотоядно посмотрел на издающего странные нутряные звуки и пускающего слюну Сулеймана. — Кто-то скоро мне за все заплатит. А то, понимаем, всем сестрам по серьгам, а Жерару опять кошек гонять да блох выкусывать? Колоссально! А вот вам шиш! Госсподи, да как же оно действует? — забормотал он, пытаясь натянуть кольцо на лапку. — Ага, кажется, готово!

Перстень наконец наделся. Жерар быстрыми точными движениями касался его в разных точках, что-то нажимая; слышались странные звуки — мелодичные и глубокие, точно от камертона. Затем бес соорудил на морде торжественную гримасу и со словами: «Дорого искупается — быть бессмертным: за это умираешь не раз живьем…» — с видимым усилием повернул перстень на полный оборот.

Сейчас же потянуло озоном. В каких-то неведомых щелях засвистал и загудел ветер. Воздух наполнили микроскопические светящиеся частицы; они то сооружали столб, подобно комарам-толкунцам, то устраивали ураганную круговерть, то распадались облаком танцующих в солнечном луче пылинок. Сулейман восстал из-за стола. Силуэт его плыл и раздваивался. Лицо мучительно исказилось. Борода торчала дыбом, щеки опали; плотно сжатые губы подергивались. Один глаз, налитый кровью и дико вращающийся, продолжал косить в зерцало, другой, полный одновременно ненависти и покорности, обратился на Жерара:

— Повелевай, пес! Что для тебя сделать? Построить дворец или разрушить город?

— Шеф, вы переигрываете, — протявкал Жерар, изо всех сил демонстрируя хладнокровие. Но хвост его был спрятан далеко под брюшком, а заметное дрожание икр — как правой, так и левой — явно не являлось «великим признаком». Голос его, тем не менее, был на редкость тверд: — И вообще, «умеренность есть лучший пир». Поэтому глупо было бы… Мне нужна самая малость. Человеческое тело.

— Закрой глаза и открой глаза!

Жерар быстро моргнул. Ничего не изменилось. Он моргнул снова — уже медленно. Снова тщетно. Сулейман презрительно расхохотался.

— Ну, ты повелся, псина! Да где ж я его возьму? Рожу?

— Было бы занятно поглядеть, — подал я голос. Шеф, багровея, погрозил мне кулаком.

— Здоровое мужское тело, — деловито конкретизировал бес. На бессмысленные обиды он сейчас не разменивался. — Молодое. Согласен на тело вашего преданного раба Максика.

— А ты уверен, что оно волосатое? — спросил я кобелька, вспомнив наш давнишний разговор.

Теперь погрозил мне лапкой уже он. Сулейман через силу отвел-таки взгляд от зерцала и удивленно поинтересовался:

— Максима? Губа не дура. А его-то самого — куда прикажешь? Кончить?

— Ну уж нет! Так легко он не отделается, — провыл Жерар и хитренько посмотрел на меня. — Чувачок, мы с шефом в затруднении. Советом поможешь? Я кивнул. Жерар медленно заговорил:

— Для типчика, который обожает плясать на задних лапках перед хозяином… лизать ему руки… лаять на тех, кто не может огрызнуться…

— Лучше всего подойдет шкура йоркширского терьера, — закончил я. — Сто пудов.

— Так тому и быть! — провозгласил довольный бес. — Зовите сюда этого счастливца.

Однако Сул схватился руками за голову и голосом базарной торговки запричитал, что это откровенный грабеж среди бела дня. Что он на это не пойдет — ни при каких условиях. Что сейчас, слава Всевышнему, не те времена, когда можно было живого человека без его собственного согласия… и так далее.

Жерар нарочито утомленным голосом осведомился, что он в таком случае предлагает?

— Вот это уже деловой разговор, — сказал ифрит. — Итак, первое, или алеф…

Пожалуй, я больше был им не нужен. Я на цыпочках вышел из кабинета и осторожно притворил за собою дверь.

Аннушка, куколка не моя, ангел высокогорный, пристроилась на краешке секретарского стола и перебирала Максику волосы. А тот сидел жених женихом и счастливо жмурился. Увидев меня, он отодвинулся от девушки и, демонстрируя снисходительное участие признанного любимца фортуны к записному неудачнику, спросил:

— Ну как? — Про удар в ухо он великодушно забыл. Еще бы! Ведь это его гладила по головке Аннушка, а не меня!

— «Пять розог без целования за невосторженный образ мыслей», — сообщил я.

— А? — Максик растерянно моргнул. Умница наш. Эрудит.

— Классику читать надо, — сказал я, берясь за дверную ручку, и, не сдержавшись, добавил: — Кутенок.

— Утенок? Почему ты назвал меня утенком?

— «Розги направо, — услышал я вдруг смеющийся голос Аннушки, — ботинок…» Впрочем, целование вам не назначено, — добавила она уже от себя.

Я, не оборачиваясь, чтобы не выдать снизошедшее на меня удовольствие глупым выражением лица, тряхнул над головой пятернею с растопыренными пальцами.

— Высший балл, — прокомментировала Аннушка. — Учись, малек! — Прозвучало это насмешливо и относилось, видимо, к осрамившемуся кавалеру.

Жерар нагнал меня, когда я спускался по лестнице. В зубах у него было зажато зерцало Макоши.

— Неужели сорвалось? — тревожно спросил я, озирая его крошечную фигурку, и принял магическую вещицу.

— Не то чтобы сорвалось, — вздохнул он, — но придется сколько-то потерпеть. Сам знаешь, быстро только кошки родятся. А тут… предварительный этап, то, се…

— Куда ты теперь?

— С тобой, напарник. Я тут пораскинул мозгами… Вдруг Лелька на тебя сердится? А у меня колечко заветное. Понимаешь? Потом я, конечно, свалю, ты не думай…

Не прогонишь?

Он побежал рядом. Тяжелый перстень на лапе заставлял его двигаться какою-то странной иноходью: боком и вприскочку.