Александр Сивинских – Имяхранитель (страница 32)
– К сожалению, она имеет срок жизни и две даты на погребальной табличке. И это печалит сильнее всего.
– Вы не посмеете обидеть ребенка!
– Кто говорит о ребенке? – усмехнулся тонкогубый Лаон. – Против малыша мы ничего не имеем. Но как охрана действующего монарха хотим высказать несколько претензий эвиссе Уэве. Для нас вы – очередная заговорщица и подстрекательница к свержению монарха. Не первая и, увы, не последняя. К сожалению, вы не понимаете, что, лишившись вашей поддержки, мальчик долго не протянет. Вы ведь знаете, сколько пастей клацает зубами у горлышка юного Ромаса. А что, он действительно Ромас?
– Сами знаете, что да. Настоящий и бесспорный. И наверняка стократ более…
Лаон прервал ее сердитым жестом.
– Умоляю, эвисса, больше ни слова о слабости монарха! Вы ходите по грани и вот-вот за нее свалитесь. Я просто обязан буду бросить вас в мрачные застенки. Забудьте свою бредовую идею, останетесь целы.
– Мне угрожает имперская охранка, призванная, наоборот, беречь пуще ока?
– Угрожаем? Спаси нас, Фанес всеблагой, от подобной глупости! Но, эвисса Палома! Ваш талант вносить еще большую сумятицу в, казалось бы, и без того полный хаос… Он просто поразителен! Изолировать вас на какое-то время – это просто реакция самосохранения, единственно разумный шаг для нас. Хотите начистоту? Если заговорщики проредят чересчур плотные ряды своих конкурентов, охранка, сами понимаете, не сильно опечалится. Впрочем, для вас важнее помнить вот о чем: на вас все еще лежат некоторые обязательства. Как ту: преданное служение императору и Перасу. Ввязавшись в грызню за трон, вы об этом позабыли! Нехорошо, эвисса!
– Буква закона слепа! – отмахнулась Палома.
– А дух закона – глух! – отчеканил тонкогубый. – Еще раз повторяю: услышьте, наконец, что вам говорят! Позвольте ребенку хотя бы достичь совершеннолетия. Кстати, где вы его прячете?
– Так я и призналась!
– Спросил только для порядка. – Лаон понимающе кивнул. – Знал, что не скажете. – Он устало потер лоб. – Вы свободны, эвисса Палома.
– Что? Свободна?
– Абсолютно. Формальных признаков заговора в вашем деле не находится. Для этого по уголовному уложению нужно как минимум двое заговорщиков. За вами, сколько бы вы не утверждали обратное, нет клана. Скажите спасибо этому обстоятельству.
– А…
– Нет, обломка-имяхрантеля не считаем, если вы об этом хотели спросить. Сейчас вас подбросят до города. Ради всего святого, сделайте так, чтобы некую Палому Уэва и шестилетнего Анатолия Ромаса долго искали и не нашли. Ко двору вернетесь, когда все утихнет. Ну что, уговорил?
Палома кивнула. Кивок этот можно было расценить как угодно, Лаон расценил его по-своему. Гримаса агента охранки на этот счет читалась достаточно прозрачно. Едва Палома вышла вслед за форейтором, Лаон склонился над линзой, стоявшей на столе, коснулся главной тильды и проговорил:
– Уехали. Глаз не спускать.
Темными складскими коридорами Иван выбрался к месту, где соединялись два корпуса – императорский и кухонный. Замер у стены, вгляделся в освещенный соединительный пандус. Как водится, у входа в карауле стояли двое стражников. Что-то подсказывало имяхранителю – ждать удобного случая, как это было в картинной галерее, бессмысленно. Гвардейцы с места не сдвинутся, пока не прибудет смена. Кроме того, этот пост наверняка не единственный.
– Зато теперь я спокоен за басилевса, – мрачно буркнул Иван, вжавшись в стену. – Монарший сон в надежных руках. Народ Пераса может не тревожиться на этот счет.
Нужно было искать другой путь. Подолгу замирая в тени, Иван вернулся в складской коридор. Прикусив губу, обозрел пол, стены, потолок, после чего усмехнулся и вернулся на лестницу. Там, вновь достав люминофор, заглянул в темный провал, насколько позволял призрачный синеватый свет, и ступенька за ступенькой, прислушиваясь к тишине, начал спуск. Четырьмя пролетами ниже, уже заведомо под уровнем земли обнаружился еле-еле освещаемый тусклым газовым рожком пыльный коридорчик. Он очень кстати уходил как раз под императорский корпус. Имяхранитель довольно хмыкнул, спрятал люминофор и крадучись, шагом большой и очень осторожной кошки, скользнул вперед.
Двое чумазых кочегаров-колонов в поту и черной пыли, образовавших отвратительно липкую корку на их коже, большими лопатами забрасывали в гигантскую печь уголь. В топке яростно бушевало пламя, выло, просилось наружу, но его ярости хватало лишь на то, чтобы кипятить воду в басовито гудящем котле. Топливо в котельную поступало сверху, через наклонный желоб, внешнее отверстие которого находилось на южном дворе, рядом с угольной кучей внушительных размеров.
Внезапно дверь в котельную раскрылась, огромный человек с глазами, горящими, как бойлерная топка, скользнул внутрь. Закрыв дверь, передернул челюстью, будто затвором арбалета. Кочегары раскрыли рты.
– Смена, парни, – объявил гигант. – Отдыхайте.
…Безымянные сидели на полу спина к спине, крепко связанные пеньковой веревкой толщиной в палец, и испуганно следили за незваным гостем. Страшенный обломок рыскал по котельной в поисках чего-то, видимо, чрезвычайно нужного ему. Иначе откуда это фырканье, схожее с паровозным гудком, и рык, будто тут, в четырех стенах котельной мечется призрак с Химерии?
– Где ветошь? – отчеканил Иван.
Кочегары, не сговариваясь, показали глазами вбок от себя, на дверцу стенной ниши.
Имяхранитель рывком распахнул дощатые створки и смахнул с полок разноцветное тряпье. Ногой отбросил ворох ветоши в угол, вернулся к кочегарам, горой навис над ними.
– Недавно вы подновили фундамент котла. Я вижу это. Где цемент? Отвечать ясно и четко. – Холодный рокочущий голос жуткого обломка бросил колонов в дрожь.
– В мешке под рогожей, в углу.
– В сером мешке.
– Да, в сером, в сером!
– Здесь нет других, болваны. – Иван ухватил пятерней перевязанное горлышко мешка и одним рывком вздернул с пола. – Пуда на два потянет. Как раз хватит.
От каждого слова невероятного здоровяка безымянных колотило, будто в приступе падучей. А уж в глаза обломку смотреть колоны не стали бы, хоть режь их, хоть вешай. Против этого восставало что-то глубинное, животное, для чего не нужно слов, и что безымянные сохранили куда лучше, чем люди.
– Масло. Где оно?
Кочегары показали, где хранится машинное масло. Грубую оберточную бумагу имяхранитель нашел сам. Колоны во все глаза следили за его манипуляциями, всякий раз в ужасе зажмуриваясь, как только Иван начинал говорить. Он промаслил несколько листов и положил подле котла, чтобы бумага подсохла, но не сгорела.
– Сюда заходит стража? – очередной его вопрос снова поверг безымянных в ужас. Бедолаги оказались весьма восприимчивы к Ивановым обертонам. Стоило ему снизить голос на полтона, кочегаров пронизывал животный страх.
Пленники истово замотали головами: «Нет, нет!»
Обломок холодно усмехнулся и вытряхнул на пол немногочисленное содержимое своей сумки. Заточенный в прочную стеклянную трубку гриб-люминофор с островов, моток жгута, кистень и полотняный мешок, перетянутый у горлышка. Иван развязал тесьму на мешочке и высыпал на кусок ветоши порошок горчичного цвета. Запахло чем-то сырым, похожим на непропеченный хлеб. Порошка оказалось около трех полных горстей Ивана, а если брать горсти кочегаров, так и все пять. Обломок разделил кучку на три равные части и пересыпал две доли на другие тряпки. Добавил цемента, смешал, аккуратно завернул, туго перетянул жгутом. Каждый тряпичный мяч обернул уже подсохшей промасленной бумагой и, холодно улыбнувшись, сказал безымянным:
– Помолясь, приступим?
Кочегары, под коркой грязи даже не бледные, а уже просто белые, механически кивнули. Как кивали последние пять минут на всякий звук, будь то слова обломка или просто шорох угольной кучи.
– Я отлучусь. Скоро буду. Не скучайте.
Иван покинул котельную, прошел дальше по коридору и в замызганной, давно нечищеной уборной кочегаров замер над провалом клозета.
Грозно лязгнули челюсти.
Иван, облаченный в далеко не новую, но старательно выстиранную форму, прошел через ворота «Солнечного пламени». Давешний толстомордый, завидев его, удивленно хмыкнул:
– Пришел? Не передумал? Силе-е-ен!
– Работа как работа.
– Ну, иди за мной, новичок. Покажу машину.
– Нельзя мне в машину, – Иван, ежась, отгородился рукой. – Никак нельзя. Уж лучше пешком.
– То есть как нельзя? – удивился толстомордый. – Больно много всего понадобится для работы-то. Не унесешь.
– Укачивает меня, – прошептал Иван и поманил диспетчера пальцем. – Ухо дай.
Тот подставил ухо и по мере того, как Иван что-то шептал, и без того широкое лицо диспетчера делалось просто лунообразным. Он улыбался. Впрочем, нет – просто смеялся, рокоча переливами, будто гром небесный.
– Вместо чистки… сам добавишь… – Толстомордого согнуло пополам в приступе немилосердного хохота.
– И получится: что ездил, что не ездил – все равно грязь, – Иван горестно развел руками.
– Ну, хорошо, – диспетчер, отсмеявшись, утер слезы. – Будет тебе транспорт без качки. Ступай за мной.
В гараже, бывшем когда-то конюшней, в дальнем углу обнаружился раритет, каким-то чудом не угодивший до сих пор в музей древностей: перекошенная телега на рессорном ходу, нелепо растопырившая рассохшиеся ребра-поручни. Рядом с ней уныло жевал сено старый-престарый осел с поседевшими от времени кончиками ушей.