Александр Шмаков – Не сама по себе (страница 2)

Дома Марина открыла шкаф и стала выбирать платье. Она меняла одно за другим, прикладывая к себе, отходя к зеркалу, поворачиваясь боком.

В двадцать три года мать однажды сказала ей:

- Красуля ты у меня, Маришка. Только смотри, чтобы вся твоя жизнь на этом не держалась.

- А на чём ещё?

Людмила Львовна смотрела на неё с лёгкой тревогой.

- На человеке, на семье, на том, что ты сама умеешь делать для других.

Марина тогда фыркнула:

- Мам, мне двадцать три года. Какая ещё семья?

- Я даже не про семью.

- А про что?

Мать задумалась.

- Про то, что нельзя всё время жить так, будто тебе должны показывать, какая ты замечательная.

Марина рассмеялась.

- А если я замечательная?

- Тогда тебе не нужно, чтобы это постоянно подтверждали.

Тогда Марина не поняла, да и не собиралась понимать.

Людмила Львовна сама когда-то очень хорошо знала, что такое, когда на тебя смотрят. В молодости она занималась плаванием и несколько лет подряд ездила на соревнования, сначала областные, потом всесоюзные, а однажды вернулась домой с медалью, о которой ещё долго говорили знакомые и соседи. Она была красивая, сильная, быстрая, привыкшая к тому, что результат зависит от неё самой: нужно тренироваться - она тренировалась, нужно терпеть - терпела, нужно выйти на старт и проплыть лучше других - выходила и плыла.

На одних соревнованиях она познакомилась с будущим мужем. Он занимался прыжками в воду и тоже подавал надежды. Они были молоды, много времени проводили вместе, говорили о спорте, о будущем, о том, что когда-нибудь оба добьются своего и будут вспоминать эти годы как самое счастливое время. Потом Людмила стала чемпионкой, а он чемпионом так и не стал.

Поначалу это её не беспокоило. Она даже гордилась им, когда он получил распределение и пошёл работать в милицию. Ей нравилось рассказывать, что он спортсмен, что они познакомились на соревнованиях, что он хорошо прыгает и вообще не боится высоты.

Потом в её жизни стало всё больше побед, а в его - всё больше обычных дней. Она закончила институт, получила хорошую работу. Он приходил домой после смены, снимал форму, ужинал и рассказывал какие-нибудь совершенно простые истории о людях, с которыми столкнулся за день.

Людмила слушала сначала внимательно, потом всё чаще думала о том, что могла бы жить иначе.

- И тебя это устраивает? - спросила она однажды.

Он пожал плечами.

- А что мне ещё делать?

Ей тогда было трудно ответить, потому, что ей его ответ показался неправильным. Она всё чаще сравнивала их - сначала про себя, потом уже вслух. У неё были медали, высшее образование, работа, знакомые, планы. У него - служба, форма, усталость после смены и зарплата, которой еле хватало на жизнь. Людмила всё сильнее стала видеть разницу между ними.

После рождения Марины они прожили вместе ещё некоторое время. Людмила продолжала тренироваться, работать, заниматься ребёнком, а муж «тянул свою лямку». Он не стал хуже, не сделался ленивым или безответственным, просто его жизнь оставалась обычной, а её становилась всё более интересной. Ей казалось, что человек, способный на большее, не должен соглашаться на обычную жизнь, и постепенно это стало для неё не просто различием характеров, а мерой самого человека. Она всё чаще смотрела на мужа и думала, что он мог бы добиться большего, но почему-то не добился.

Однажды вечером он пришёл домой и, сняв куртку, сказал:

- Представляешь, сегодня мальчишку одного нашли. Потерялся.

Людмила стояла у стола, складывая маленькие Маринкины вещи.

- И что?

- Ничего. Нашли мать. Он у неё уже второй час плакал.

- Ты каждый день приносишь домой чужие истории.

Он удивлённо спросил:

- А какие тебе нужны?

Через несколько месяцев они разошлись. Людмила объясняла знакомым, что просто поняла: дальше им не по пути. Никто не сделал ничего страшного, никто никого не предал. Просто однажды ей стало казаться, что рядом с ней должен быть человек другого масштаба. Ею интересовались другие мужчины. Но не получилось.

Она почти не вспоминала эту мысль, но сама привычка сравнивать осталась. И когда Марина выросла, Людмила иногда смотрела на дочь и с тревогой замечала в ней что-то слишком знакомое: ту же радость от чужого взгляда, ту же уверенность в собственной привлекательности, ту же лёгкость, с которой человек может однажды решить, что раз он добился большего, то имеет право требовать от других большего.

Наверное, поэтому в тот вечер, она и сказала ей:

- Красуля ты у меня, Маришка. Только смотри, чтобы вся твоя жизнь на этом не держалась.

После этого разговора Марина всё ещё любила приходить к матери, но постепенно заметила странную вещь: стоило ей рассказать о своей жизни чуть больше, чем несколько бытовых подробностей, как разговор почти незаметно превращался в совет. Людмила Львовна могла начать с вопроса о работе, потом спросить, зачем Марина так много времени проводит перед зеркалом, потом напомнить, что красота проходит, а человек остаётся, и в конце обязательно находилось что-нибудь ещё, что Марина, по мнению матери, делала не совсем правильно.

Марина сначала спорила, потом научилась отвечать коротко, а затем просто перестала рассказывать. Зачем говорить, если заранее знаешь, чем всё закончится? Мать спрашивает, значит, сейчас будет нотация. Поэтому Марина всё чаще говорила: «Всё нормально», «На работе всё хорошо», «Ничего особенного», а потом смотрела на часы и придумывала повод уйти. Ей казалось, что она таким образом защищает свою самостоятельность.

Прошло пять лет, а подтверждения ей требовались почти постоянно. Сейчас надо было выговорится, чтобы полегчало. С кем поговорить? Во, с Аришкой, она в курсе. Набрала номер.

- Алло, - ответила Аришка.

- Всё, развелась.

- Ну?

- Всё получилось.

- Квартира?

- Моя, и дача и машина тоже.

Аришка натужно засмеялась.

- Марин, ну ты даёшь.

- А что мне было оставлять ему?

- Не знаю. Я не смогла бы так. Совестно.

- Очень смешно.

Они обе засмеялись. Марина быстро попрощалась, что-то Аришка не то говорит. Снова взяла телефон, открыла переписку со старой подругой, с которой давно не виделась, и написала: «Ты сегодня вечером свободна?»

Ответ пришёл как обычно тут же: «Конечно. Что случилось?» Марина глядела на эти слова и улыбнулась. Ей хотелось ещё с кем-то поговорить, рассказать всё: о суде; о том, как Сергей сидел перед судьёй и соглашался со всем; о том, что теперь она полностью свободна. Но она не стала это писать, лишь: «Ничего. Давай встретимся?» Сразу пришло: «Через час?» «Давай, где обычно».

Глава 3. Не полегчало.

Катя опоздала на двадцать минут и влетела в кафе так, словно за ней кто-то гнался, хотя, увидев Марину за столиком у окна, остановилась, поправила волосы и только после этого спокойно подошла к столу.

- Маринка! Господи, сколько лет, сколько зи-и-им! Ты вообще не изменилась! Ну почти. Подожди, дай я тебя рассмотрю. Волосы другие, да? Или мне кажется?

- Немного короче.

- Вот! Я знала. А я тебе говорила, что тебе нельзя длинные, помнишь? Они тебя утяжеляют. Хотя сейчас вообще всё можно, сейчас такие стрижки делают, ты бы видела? Я вчера была у своей, это просто ужас, я ей говорю: «Лен, ты мне что, опять каскад собралась делать?» Она смеётся, а я ей: «Мне не смешно, я уже один раз так ходила, меня тогда и собственная мать не узнавала».

Марина прищурила глаза.

- Я тоже рада тебя видеть.

- Да, конечно! Я ужасно рада. Ты представляешь, сколько у меня всего произошло? Я тебе сейчас расскажу, только что-нибудь закажем, а то я с утра вообще ничего не ела.

Она подняла руку, подозвала официанта, быстро заказала кофе и что-то ещё, даже не посмотрев в меню.

- Ты что будешь?

- Мне кофе.