Александр Шляпин – Тунгусский Робинзон (страница 1)
Александр Шляпин
Тунгусский Робинзон
Глава первая
Ближе к десяти, некоторые осужденные тринадцатого отряда учреждения УФСИН – 56 рассосались по зоне в поисках "незабываемых приключений". Зеки, те что работали на пилораме в ночную смену, дрыхли до самого обеда, отключив себя от барачной суеты.
В отряде было относительно тихо. Свободные, от работы, смотрели в культкомнате по старенькому телевизору какой-то ментовский сериал. В дальнем углу отряда, там где была вотчина «блатного комитета», шли какое-то таинственное "движение". Шныри суетились: завешивая одеялами проходы и «шконки», чтобы спрятать блатной «сходняк» от глаз местных стукачей. Обычно сюда не заглядывал глаз контролера. Лёжа на койке, здесь «тянул срок» вор в законе и смотрящий за лагерем Шаман.
На тумбочке, рядом с его личным телевизором стояла, литровая банка свежезаваренного чифиря. Распаренная шапочка ароматного майского чая, возвышалась над банкой, источая приятное благоухание, которое сквозняком разносилось по всему бараку.
– Ну, что бродяги сидим – кого ждем? – сказал Шаман, бросая на тумбочку пачку сигарет. —Лютый, ты шо сидишь, словно филин на суку? Твой день – ты и банкуешь! Тусани бродяга и чифирить будем. А то сейчас менты на барак припрутся, чтобы тебя на волю выгнать.
Сергей взял в одну руку банку, в другую алюминиевую кружку, несколько раз влил и вылил из нее горячий чифирь. Заварка, плавающая на поверхности кипятка, потревоженная таинством лагерного чаепития, прямо на глазах опустилась на дно, отдавая кипятку свой цвет, вкус и волшебный аромат.
– Шаман, а Лютый не жмот – поляну накрыл по-босятски, – сказал Чалый, протягивая руку к коробке с шоколадными конфетами. – Чует мой шнобак чаек крупнолистовой…
– Майский! Ты Чалый, на халяву будешь нифиля грузинские бодяжить, лишь бы кишку глюкозой набить! Ты же чифирь не пьешь!?
– Я бродяги, мотор берегу! Чифирь – он клапана сушит. Я прошлый срок чифирил, так половину на больничке отвалялся. Липила мне сказал, чтобы я бросил это дело.... Так и до инфаркта не далеко….
– Ты Чаалый, дурак, – сказал Шаман, – ты ведь не от инфаркта подохнешь, а от СПИДА….
– Ты гонишь Шаман! А че, я? Почему это сразу от СПИДа?
– Слышал я ты гомосячишь – сказал спокойно смотрящий. Петухи на тебя обижаются. Всей зоне известно, что ты в бане без разбора шалишь…. А вдруг они какие СПИДоносы?
– Саныч, век мне воли не видать! Это фуфло! Я завязал! Я уже давно никого не жарю! Мне с петушней даже базарить западло, особенно после того как их «Булкотряс» отчпокает…
– А на бараке нашем, что ты делаешь, – лукаво спросил Шаман.
– Так это…. Я на отвал приканал…. Лютый, давеча воровской подгон мне обещал….
– Какой еще подгон, – переспросил Шаман, улыбаясь. – Он на общак все слил!
– Я Саныч, ему свой матрац обещал, – вписался Лютый.
– Ладно, босяк – пока торчи, – ответил Шаман, и закурил.
– Мне для пацанов ничего не жалко! Пусть глюкозы похавает, – сказал Сергей, запуская кружку с чифирем по кругу.
– Перед тем, как Лютый, свалит, мне хотелось бы ему доброе слово на дорожку сказать. Напутственное….
– Говори Шаман, твое слово, как кремень – дорогого стоит, – загомонили зеки.
– Бродяги, Лютый, сегодня «по звонку» отваливает…. Правильно сидел – по-нашему, по-людски. По понятиям… Пальцы веером не топорщил, и с мусорами дружбу не водил. Восемь лет на бараке принял, и косяков не порол. Вполне достойный арестант… Хочу пожелать ему фарта, и большую кучу бабла, чтобы он за эти годы оттопырился по-полной! Пусть, у тебя Серега, душа и тело за все эти годы оттянутся… На зону больше не попадай. Это правильно, что за тебя сам Американец вписался… А теперь давай – банкуй!
Сергей взял кружку. Повторно налив в нее арестантский напиток, запустил его на круг.
Зеки пили не спеша и молча, каждый делал по паре небольших глотков, которые назывались «хапками» и передавал соседу. Шаман достал, из тумбочки небольшую икону, которую писал самобытный, лагерный «богомаз», и протянул Сергею.
– Держи бродяга! От всей души каторжанской, дарю тебе на память икону святую…. Как будет тебе на сердце тоскливо, глянь в глаза Богу, и проси то, чего твоя душа желает! Икона эта в натуре святая – ибо она в неволе писана страдальцем….
Сергей взял икону, и, поцеловав её в знак благодарности, пожал руку вору.
– Спасибо тебе Саныч, век не забуду! Как будет у меня дом, в угол обязательно повешу, – сказал Сергей, и положил икону в свою сумку.
В этот момент шнырь завопил, оповещая блатную компанию:
– Атас! Менты, на барак!!!
Блатные, несмотря на предупреждение, даже не шелохнулись. Вертухаев здесь ни кто боялся, а если и были, какие конфликты по режиму, то Шаман, как вор в законе, умел дипломатически наладить контакт с любым представителем администрации колонии…. Кому—то хватало человеческих слов, кому—то маклерской безделушки, а кому и стодолларовой банкноты.
Сегодня был день особенный – день освобождения Лютого, и ни одна сила не могла нарушить процедуру традиционного арестантского чаепития.
– Это за тобой, – сказал Шаман.
Прапорщик-контролер, в народе вертухай, появился в проходе между «шконками», заглядывая в проходы. Он не спеша рассмотрел присутствующих и, ехидно улыбаясь, обратился к Шаману:
– Так господа арестанты, что это тут за «сходняк» такой!? – В карты «шпилим», или по шлангам «герасима» гоняем? Саныч, а почему у тебя урки на бараке курят? Ты за бараком смотрящий – или нет?
– Стар я стал Михеич, чтобы за шпаной да лагерными гопниками зеньки пялить. Может, кто на параше и курил, да сквозняком натянуло.
Прапорщик резиновой дубинкой тронул Чалого по плечу и спросил:
– А что тут делают лица блатной национальности из другого отряда? Что Чалому тут надо? Он что в ШИЗО захотел? Это Чалый косяк!
– Слушай начальник, ты в натуре порожняк гонишь! Ты же знаешь, на бараке никто не курит, в «пулемет не шпилят», да и с марафетом у нас полный голяк.... Это же не Лас – Вегас какой! Чалый на отвал пришел по «зеленому коридору», ему сам ДПНК мне локалку открыл. Лютый ему свой матрац обещал, и тумбарь с макулатурой....
– Смотри, Шаман, мне порядок на бараке нужен, – сказал контролер.
Прапорщик приподнял подушки, заглянул для проформы в тумбочки, делая вид, что шмонает.
– Да, что ты ищешь Михей? – спросил Шаман, – Не видишь – Лютый поляну накрыл. Вот сидим, провожаем....
– Так, Лютый, уже освобождается! А тебе Шаман, еще лет шесть зону тапочками топтать.
– А то…, – ответил Сергей, – восемь «пасок» Михеич, как с куста! От звонка до звонка…
– Ну, тогда прими мои поздравления, – ответил контролер. – Ты Лютый, теперь человек вольный.... Давай – заканчивай чифирить и дуй в спецчасть, тебя Антоныч, целый час уже ждет с «волчьим билетом».
С дальних отрядов до вахты было метров двести. Сергей, хапнув напоследок, крепкого чая, попрощался с блатными, и погнал по «центряку», словно на пружинах. Предчувствие воли будоражило душу.
Холодный октябрьский ветерок неприятно дул с Севера. Судя по направлению, к вечеру должен повалить снег, и накрыть Туруханск белым покрывалом. Зима в эти края приходила рано. Но этот год был аномальным. Сентябрь, вопреки прогнозов, простоял сухой и теплый. Немногие старожилы помнили о подобных сюрпризах матушки-природы. Лютому казалось, что даже суровая северная природа, и та радуется его освобождению.
До внутренней вахты оставались считанные метры. В этот миг его сердце в предчувствии свободы уже хотело вырваться из груди. Восемь лет, Сергей ждал этого дня и дождался.
ДПНК – дежурный помощник начальника караула колонии, встретил его ехидной улыбкой.
За двадцать лет службы на зоне, майор по кличке «Булкотряс», настолько преуспел в уголовном красноречии, что даже матерые урки не рисковали с ним разговаривать по «фене».
– Ну, что, осужденный Лютый, на свободу? С чистой совестью? – спросил он.
–Давай начальник, без прелюдий-короче можно, – Я, между прочим, с сегодняшнего дня Сергей Сергеевич Лютый, а не осужденный!
– Ты, Лютый, пока еще урка лагерный! Вот когда я карточку из картотеки переложу в ячейку «Освобожденные», тогда ты и станешь Сергеем Сергеевичем. А пока еще давай – руки в гору! Шмонать буду!
Майор присел на корточки. Его руки скользнули по робе с низу вверх. Жирные пальцы главного «пупкаря» шевелились, ощупывая каждый шов. Чувство омерзения мгновенно наполнило душу, вытесняя радость освобождения.
По зоне ходили слухи, что майор «Булкотряс», которого прозвали зеки за широкий зад, любил на своем дежурстве посещать хозяйскую сауну. Ни одному «петуху», прибывшему в лагерь последним этапом, не суждено было миновать член майора. До колик он обожал на правах «первой ночи» порадовать себя молодым «петушком».
– Я сочувствую тебе майор! – сказал Лютый. – Видишь!? Я отсидел восемь лет и поехал домой. А ты, словно конь колхозный, до самой пенсии будешь зону охранять.... Ты сам себя приговорил к пожизненному сроку – сказал Сергей. – Давай открывай калитку, я домой хочу!
– Лютый – мать твою! Кум нам говорил, что ты вроде, как на Кавказе служил – в разведке… У тебя, наверное, и награды есть, и достоинство офицерское?
– Есть – ответил Лютый, – да не про вашу честь!
– А чего ты, тогда с блатными чифиришь?
– Лучше чифирить с блатными, чем принимать сауну с петухами, – ответил Сергей. – Давай, открывай калитку, я на волю хочу.