Александр Шляпин – Небо в огне (страница 16)
– Я, Саша, это образно говорю! Натуральное говно в бане отмоешь, а вот внутреннее.…. То, которое внутри, его никогда…. Оно вечно. А люди, люди они чувствуют, в ком этого дерьма много, а в ком….
– А я понял, Петрович, – перебил его Фирсанов и задумался.
Он стал размышлять над словами сказанными Красновым. Как–то само собой он вновь вытащил папиросы и предложил майору. Краснов отказываться не стал, видно предчувствие скорого конца не отпускало его ни на миг. Вот и хотел Валеркин отец жить на полную катушку даже среди этого вонючего болота.
Сколько прошло времени, было неизвестно. Дверь в камеру открылась, и в его проеме показался «кум». Он стоял с видом хозяина, широко расставив свои ноги. Хромовые сапоги были начищены до зеркального блеска. Синие галифе были выглажены так, что об них можно было порезать пальцы. Новая портупея с наганом в кобуре перепоясывала такую же новенькую шевиотовую гимнастерку.
– Ну что, жиган, ты созрел для нашего базара? – спросил начальник оперативной службы тюрьмы. – В говне сидишь по самые уши? Я слышал, ты хочешь со мой поговорить?
Фирсанов взглянул на кума и сказал:
– Знаешь, начальник, – это дерьмо можно в бане отмыть. Страшнее то, которое внутри. Его отмыть порой даже жизни не хватит, – гордо ответил Фирсанов, повторяя слова Краснова. – Ты начальник, «лепилу» приторань, а то этот майор, загнется, – продолжил Фирсанов, и кивком указал на лежащего политарестанта. Он рассчитывал, что сможет через санитара передать в камеру «маляву», в которой обрисует всю ситуацию, в которой оказался.
– Ему «лепила» не нужен! Этому немецкому шпиону и так осталось жить до приговора «тройки». Чекисты на него уже собрали досье по 58– 1а. Осталось только в трибунал передать и – все! Эй, майор, ты повремени подыхать– то, тебе завтра с делом знакомиться, – сказал «кум» через плечо Фирсанова. – Так что, Ферзь, будешь с администрацией дружить?
– Хрен возьмешь, начальник, Сашу Ферзя! – сказал Фирсанов и, согнув руку в локте, другой рукой стукнул по внутренней стороне, показывая такой русский хер.
– Ну, что ж, тогда посиди еще суток пять, может до тебя дойдет. Не таких воров ломали….
Кум плюнул себе под ноги, и дверь в камеру закрылась. В ней вновь стало темно и тихо.
– Слушай, Петрович, нам надо что-то делать. Эти «вертухаи» нас тут сгноят. Это факт….
– Бежать, что ли? – спросил Краснов.
– Да отсюда, ты хрен на «лыжи встанешь»…. Я просто хочу связаться по тюремному «телефону» и организовать нам с тобой нехилый «грев». Жрать хочу, как медведь бороться.
Сказанные опером слова очень тронули Краснова. Он знал, что за «измену» Родине, которую ему вменяют, он точно получит расстрел. Еще были свежи в памяти репрессии над Тухачевским, Якиром, Рокоссовским. Так– то были боевые генералы, которым немалые сроки дали, что уж говорить о сотнях и тысячах простых майорах и капитанах, расстрелянных по доносам своих же сослуживцев.
Времени оставалось очень мало, и он решил через Ферзя передать весточку жене и сыну.
– Саша, у нас, наверное, есть еще пару дней. Я знаю, что я сюда, в эту камеру больше не вернусь, а Ты наверное, сможешь увидеть Валерку и передать ему мои последние слова.
– Петрович, о чем это вы? Я думаю, что суд во всем разберется. Этого же не может быть?
– Может, Саша, может…. Мы, просто заложники своего времени…. Нам не повезло….
Фирсан смахнул рукой слезу со щеки и, вскочив на деревянный настил, заорал:
– Суки, как я вас ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!
После чего он без всякого отвращения прыгнул в вонючую жижу, и постучал алюминиевой миской по стояку канализации. В ответ моментально послышались стуки со всех этажей тюрьмы.
– Эй, эй! – проорал он в трубу.
– Говори, – донесся глухой звук.
– Каторжане, я с хаты восемь три – Ферзь мое погоняло…. Меня мусора в трюм запрессовали – на пятнадцать суток. Второй день не кормят, ломают…. Если кто может, подгоните «грев». Жрать хочу, курить хочу, аж шкура от вшей чешется!
– Базара нет, браток…. Сейчас все сделаем, – послышался гулкий звук.
Фирсан отошел от трубы, потирая от радости свои руки.
– Сейчас, Петрович, у нас и хлеб, и «бацилла», и табак будет, – сказал Фирсанов. – На пока, покури.
И Сашка протянул последнюю папиросу Краснову. Петрович дрожащими руками взял папиросу и дунул в гильзу. В этот момент на его глаза накатилась крупная слеза. Конечно же, ему было сейчас трудно говорить. Ожидание своего конца могло утомить любого, даже самого сильного духом человека. Затянувшись три раза, майор оторвал кусок гильзы зубами и передал папиросу Фирсанову.
– Кури!
Минут через двадцать в стояк кто–то постучал. Сашка спрыгнул на пол и подошел к трубе.
– Эй, – обозначился он.
– Ферзь, держи «грев»! По «киче» прогон пошел, что ты в «трюме», так что не переживай, все будет путем…. Каторжане все в курсах…. Чем можем, тем и поможем!
– Давай, ловлю! – прокричал он, и отошел от трубы.
Сверху послышался звук падающей воды, который бывает обычно после того, как арестанты промывают парашу. Вновь вода с шумом вырвалась из отколотого куска трубы, только на этот раз вместо дерьма, выскочили аккуратные круглые колбаски, связанные веревкой. Фирсанов отцепил их, и три раза ударил миской по трубе.
– Спасибо, братаны! – крикнул он в нее. – «Грев», принял! Срите только меньше, а то меня вашим дерьмом скоро затопит, – прокричал он следом, как бы шутя.
Отмыв пропитанные парафином оболочки «торпед» от остатков человеческих фекалий, он аккуратно развернул туго скрученные газеты. В одной «торпеде» лежало больше пачки папирос и спички. В другой был завернут табак, перемешанный с махоркой. В третьей «торпеде» лежал кусок сырокопченой колбасы и шмат сала, граммов на триста.
– Во, бродяги, дают! Колбаса, «бацилла», куреха! Что еще каторжанину надо? Продержимся, Петрович! Ты сам своего сына увидишь и все ему расскажешь…. Правда, Валерка твой, мою кралю отбил, но я теперь не серчаю на него…. Правильный у тебя, батя, пацан!
Краснов посмотрел на Фирсанова и улыбнулся при виде каторжанской солидарности. Сейчас его занимали совсем другие вопросы. Нужно было, во что бы ни стало, сообщить жене и Валерке о том, что он никогда больше не сможет вернуться домой.
Глава одиннадцатая
Прошло более двух месяцев после ареста отца. За это время от него не было ни слуху, ни духу. Передачи, которые мать собирала ему, не принимались, и она раз за разом возвращалась домой, так и не зная, жив ли Леонид Петрович или же ….. Как раз об этом ей не хотелось даже и думать. Вечером одного дня, когда мать после очередного посещения «американки» – смоленской тюрьмы находилась в трансе. В тот миг кто-то постучал. Валерка бросился к двери, ожидая хороших новостей, но на пороге увидел незнакомого паренька лет шестнадцати. Он был неухожен и подозрительно бледен, словно страдал чахоткой.
– А. Красновы здесь живут? – спросил он, переминаясь с ноги на ногу.
– Да, – ответил Валерка, –Я Краснов, – сказал он, не представляя, что нужно парню.
– Я тебе «маляву» с «кичи» притаранил, – сказал он по «фене», и снял с головы засаленную кепку. – У тебя «мойка» есть? – продолжил он, глядя на Валерку большими глазами.
– Слушай, я ничего не понял, что за «малява», что за «мойка»? – переспросил Валерка, пожимая плечами.
– Меня звать Сергей, мое погоняло Карнатик, я с тюрьмы, вам письмо принес от вашего папаши…. Дай мне «мойку», тьфу Ты лезвие. Мой, каторжанский «лепень» пороть будем.
– Пройди в квартиру, – пригласил его Валерка, и провел парня в комнату.
Достав лезвие, он подал его пареньку и стал с интересом наблюдать за его действиями. Тот снял пиджак и с ловкостью вспорол лезвием заплатку на рукаве, под заплаткой лежала записка.
Сердце Валерки казалось в ту секунду, вырвется из груди. Он смотрел на кусочек промасленной бумаги, и каким-то шестым или даже седьмым чувством почувствовал, что это послание писал его отец.
– Мам! – крикнул он матери. – Тут от отца, письмо принесли!
Мать ворвалась в комнату с глазами полными надежды и накативших на глаза слез. Она в этот миг ничего не могла понять. Схватив трясущимися руками жалкий кусок бумаги она даже не могла прочесть то, что было там написано. Слезы почему–то градом катились по ее щекам.
Светлана старалась развернуть сложенную записку, но трясущиеся руки мешали это сделать. Она, увидев, что у нее ничего не получается, вновь вернула записку Валерке, и затаив дыхание, посмотрела на сына.
– Валера, сынок, –прочти. Я очень волнуюсь….
Валерка аккуратно развернул записку. В его глаза брызнули до боли знакомые буквы отцовского почерка. На глаза мгновенно накатила пелена проступивших слез. Он, глубоко вздохнул, и набрав полную грудь воздуха, начал читать:
Записка закончилась как–то внезапно и непонятно. Было ощущение, что сатрапы смоленского НКВД просто вырвали ее из рук, не дали шанса закончить отцу предсмертное послание.