Александр Шляпин – Небо в огне (страница 12)
– Че «вертушок», зеньки пялишь!? Давай заваливай к нам, в «буру» скинемся на твои «прохаря». Мне они как раз будет по фасону. Я в них на танцы буду ходить! – крикнул Фирсан, заглянувшему в камеру охраннику.
– На Магадан этапом пойдешь, а не на танцы, – сказал охранник. Арестанты заливались смехом, подковыривая надзирателя острыми и колкими шуточками.
После недолгой паузы за деревянной дверью, обитой железом, послышался щелчок. Окно «кормушки» (дверка для передачи продуктов), открылось, и в камеру заглянуло полное и красное лицо местного надзирателя, которого местные обитатели называли «вертухаем».
– Ферзь, из вас кто будет? – обратился он ко всем сидельцам.
– Ну, я Ферзь, – сказал ехидно Сашка, перекатывая окурок «Беломора». – Только у меня погоняло Ферзь!
– Такой как ты Ферзь, может у меня в карцер сесть, – улыбаясь, ответил охранник, и, обнажив свои желтые лошадиные зубы, засмеялся.
– Ты «красноперый» за базаром следи! Как бы тебя самого на «штырину» не натянули, – огрызнулся Фирсанов, улыбаясь. – Отгоню на волю «маляву», и пришьют тебя в подворотне, как барашка. Чик и ты мертвый будешь….
– Поди ближе, Ферзь…. Базар у меня к тебе – от жигана «Шерстяного». Ты вроде у него в подельниках идешь?
Ферзь вальяжно подвалил к «кормушке».
– Чего надо? – спросил он, не очень громко и выпустил остатки дыма в лицо.
– Слушай меня, босота хренова, – ответил ««вертухай»» приглушенным голосом. – На первом этаже, как раз под вами в расстрельной камере сидит твой подельник – «Шерстяной». Он притаранил тебе «маляву». Просил, чтобы ты подсуетился насчет «бациллы» и курехи. Голодно ему на строгаче. Уважь мужика, он же под «вышак» катит. Он сказал, что бы ты молчал, как рыба – он на себя все берет. Ему один хрен вышка светит за то, что он кассира замочил….
– Ладно легавый! Базара нет! Для блатного кореша мне ничего не жалко, – сказал Сашка, и незаметно взяв от охранника маляву в рот, следом за ней сунул новую папиросу.
Кормушка закрылась, и Ферзь вновь ловко влез на железную нару, чтобы продолжить игру.
– Что мусору надо было? – спросил один из старожилов этого заведения.
Ферзь не говоря ни слова, со всей силы ударил его пяткой в глаз. Это произошло так быстро, что тот слетел со второго яруса на бетонный пол. Сашка спрыгнул на него с нары, нанося руками удары по голове.
– Что ты сука, мне вопросы какие–то кумовские задаешь!? Может ты стукач? Может ты какой подсадной?
– Да ты что, Ферзь? Я же так, для интереса! – стал оправдываться арестант, стараясь защитить лицо от ударов.
– Для интереса–для интереса только кошки трахаются, а потом у них появляются котята, – гневно орал Ферзь. – Мой папашка еще в детстве таким как ты, на этой киче заточкой кадыки вскрывал.
Подобные разборки между уголовниками были в те времена не редкостью. Почти каждый день в тюрьме кто-то умирал от побоев или был прирезан ночью остро заточенной ложкой, которую урки затачивали на острых кромках железных нар, шлифуя на кирпичной кладке. Блатные, как правило, в целях своего лагерного благополучия шли не только по всяким там мужикам, тянущим срок за колосок, или килограмм картошки с колхозного поля, но и по трупам. Охране тюрьмы было наплевать, сколько преступников за ночь загнулось. Меньше народу – спокойней была вертухайская жизнь.
Ферзь отпустил арестанта и встав с пола громко сказал.
– Эй, басота! Под нами, в камере смертников жиган Ваня «Шерстяной» чалится. Ему по указу тройки вышак навинтили. Голодно бродяге, ни кто «дачку» не носит. Кишка гнетет, а по хозяйской пайке и подыхать в облом. Кто сколько может соберите каторжанину «грев»: Пусть «Шерстяной», перед «зеленкой» хоть сытной хаванины хапнет. С набитой кишкой, оно и подыхать веселее!!!
После слов сказанных Ферзем, мужики молча полезли в свои баулы. Кто достал горсть ржаных сухарей, кто сала, кто самосада рубленого вручную. Весь нехитрый мужицкий скарб перекочевывал на «шконку» молодого жигана, где тот умело закручивал «грев» в листы старых газет, которых было в камере вволю. После чего, разогрев в кружке парафиновую свечу, он обильно смочил связанные колбаски каторжанского «грева» расплавленным парафином.
– Санек, «коня» тащить, или будем ногами перебрасывать? – спросил один из арестантов по кличке Сивый.
– Давай Сивый, «коня» – так будет надежней! Давай ханыга, качай «парашу», – сказал он сидящему на первой наре неряшливого вида зашуганному крестьянину.
– А что мне делать, – спросил тот, трясясь от страха
– Будешь дед, толчок откачивать.
– Я не умею, – сказал тот, стараясь прикинуться дурачком.
– Я научу, – ответил Фирсан, и схватив с его головы шапку, кинул ее в парашу, куда отправлялись естественные надобности.– А теперь дед, давай гони шапкой, воду из сифона….
– А шапка?
– Хозяин тебе новую даст, –сказал Ферзь, и вся хата заржала.
Хилый дедок с козлиной бородкой подошел к «параше». Фирсанов три раза ударил кружкой по чугунному стояку, подавая сигнал на связь. Дождавшись ответа, дед взял шапку – ушанку в руку и, словно поршнем, резко выдавил воду из очка. Фирсанов встал на колени и проорал в освобожденное от воды жерло параши.
– Эй, «Шерстяной», гони коня на три метра!
Из чугунного стояка гулко, словно из преисподней, послышалось:
– Понял…. Готов!
– Давай Сивый, «коня»….
Сивый, откуда–то из–под нары, вытянул плетеную из шерстяных носков и свитеров самодельную веревку. К концу веревки были привязаны щепки, наструганные из продуктового ящика. Щепки располагались таким образом, что расстояние между ними было примерно не более шести сантиметров.
Дед ханыга аккуратно просунул в очко параши веревку, скрутив ее кольцами по периметру трубы. После чего, взяв ведро с запасом воды, резко вылил ее в трубу. Веревка, уносимая ее потоком, полетела на нижний этаж по чугунному стояку. От завихрения, создаваемого водяным потоком, щепки начали вращаться, наматывая веревки с третьего и первого этажа. В Какой-то миг веревки перекрутившись, намертво сцепились.
– Есть! – заорал Фирсан, натянув «коня», словно леску с попавшей на нее рыбой.
Зацепив на веревку «грев», он подал сигнал, и «Шерстяной», через чугунный стояк тюремной канализации, потянул его в свою камеру. Таким образом, запрещенная в камере смертников арестантская утварь как сало, табак, сухари, спички надежно перекочевала с третьего на первый этаж. Следом за отправленным «гревом», обратно от Ивана вернулась и предсмертная «малява».
Фирсан снял с «коня» «маляву» и, подойдя ближе к окну, прочитал:
«Шерстяной» – Смоленский
– Я, че–то, не понял!? – взвился один из каторжан по кличке Синий. – Ты фраер, дешевый, на зону ни одной ходки не имеешь, а в цветные лезешь! Ты урка, сперва баланды лагерной хлебни вдоволь, а потом положенцем себя правильным мни….
Эти слова, сказанные каким-то «бакланом», больно тронули душу Фирсанова, и он, не удержавшись от обидных слов, в долю секунды выхватил «заточку», и воткнул ее в глотку Синему.
Синий захрипел. Кровь пузырями мгновенно заклокотала из раны. Он схватился за горло, желая заткнуть дырку ладонью, но его ноги подкосились, и он опустился на бетонный пол камеры. Синий, сидел полу, опершись спиной на шконку, а кровь, черная и густая, обильно текла из пробитого горла, прямо на купола собора наколотого на его груди. Через минуту он стал задыхаться и хрипеть. Его глаза выкатились глаза из орбит. Воздух вместе со стоном выходил из пробитого в горле отверстия. Слова, сказанные им, превращались в забавный свист и странное бульканье.
Кличку Синий, получил за цвет кожи. На его теле, наверное, не осталось ни одного свободного места, которое не было бы покрыто татуировками. Купола храмов, ангелы и прочая церковная лабуда перемешивались с русалками и змеями, которые и телами обвивали кинжалы. Довольно примитивные рисунки покрывали всего Синего. Этот винегрет, даже у «первоходов» вызывал лишь смех.
Фирсан, подошел к двери камеры и ногой постучал. На его стук не спеша подошел дежурный «вертухай» и, открыв, спросил:
– Чяго тебе, урка, надобно?
– Веди мусор «лепилу», у нас крендель вскрылся! Прокатал сука,
«фуфлыжник» в карты, и решил с хаты на больничку свалить….
– Он не зажмурился?
– Нет пока, но уже скоро, наверное, кони нарежет, – сказал Фирсанов, без всякого чувства сострадания к сокамернику.
За дверью послышался трубный и гулкий голос надзирателя.
– Васька, давай санитара в восемь три, шпилевой вскрылся….
Через несколько минут, громыхая замками, дверь камеры открылась. Два «шныря» с носилками из тюремной обслуги, вошли в «хату» и замерли в ожидании вердикта санитара.