Александр Шляпин – Небо нашей любви (страница 13)

– Чего стоим, грузим и на больничку, – сказал тот, перевязав глотку Синему, который уже от потери крови был бледен, словно простынь первой категории.

Шныри, хлюпая по луже крови «гадами» по полу, кинули тело арестанта на носилки и уже хотели вынести его вперед ногами, как «вертухай» стоящий возле двери, проорал:

– Вы шо, петухи, он же еще живой! Давай разворачивай оглобли!

Шныри послушно развернули носилки и вынесли арестованного на «продол» головой вперед.

– Фирсанов, что мне корпусному сказать? – спросил «вертухай», закрывая двери.

– Вскрылся фраер, – ответил Фирсанов, и незаметно сунул охраннику в руку десять рублей.

– Заметано! – ответил охранник, и закрыл тяжелые кованые двери.

– Ну что, босота! Все в курсах, что по «киче» прогон нужно раскидать? – спросил сокамерников Фирсанов, предчувствуя, что с этой минуты он уже наделен воровской властью.

Уже через несколько минут прогон, написанный Ваней «Шерстяным», копировался арестантами. Дед, по кличке Херувим, плевал на химический карандаш и старательно желтым от табака пальцем выводил на клочках бумаги то, что написал вор. Как только работа была сделана, несколько «воровских прогонов» двинулись по тюрьме различными путями. Некоторые с помощью хлебного мякиша крепились к днищу алюминиевых мисок, выдаваемых «баландерами» в обед, другие, с помощью «коней», перебрасывались в соседние камеры через решетки.

Со стороны можно было наблюдать, как десятки нитей опутали наружную сторону тюрьмы и по этим нитям, словно по «дорогам», двигались из одной камеры в другую «малявы прогона». Вертухаи бегали вокруг корпуса с длинным шестом, вооруженным металлическим крючком, и обрывали «дороги» наведенные арестантами. Но взамен оборванных, вновь и вновь появлялись новые, и вся эта круговерть продолжалась бесконечно, сводя усилия охраны тюрьмы на нет. К вечеру того же дня, когда «воровской прогон» уже достиг почти всех камер тюрьмы, двери открылась. В дверном проеме появились два надзирателя, которые пристально в полумраке осматривали заключенных.

– Что зеньки лупишь, мусор? – послышался голос Сивого. – Говори, че надо!

– Фирсанов! – обратился охранник. – На выход!

– С хотулями?

– Нет! Пока без хотулей! Кум зовет! – сказал трубным голосом «вертухай». – Базарить по душам будет….

Фирсанов слез с нары и, накидывая на ходу рубашку, вышел из камеры, заложив руки за спину

– Лицом к стене! – скомандовал один из охранников.

Фирсанов послушно повернулся лицом к стене, продолжая держать руки за спиной. Один из охранников ощупал его одежду сверху вниз, а другой тем временем закрыл камеру и ткнул большим ключом его в бок.

– Вперед! – скомандовал властный голос охранника, и Саша Фирсанов под конвоем вступил на чугунную лестницу, которая вела на первый этаж.

Корпус «Американки» напоминал большой квадратный стакан из красного кирпича. Огромные стеклянные окна с первого по третий этаж находились напротив друг друга. По периметру трех этажей выступал металлические балконы с перилами. По центру тюрьмы с первого этажа на третий шла широкая чугунная лестница. На каждом этаже находилось порядка 30 камер, в каждой из которых шла своя уголовная жизнь.

Кабинет «кума», как называли «урки», начальника оперативной службы тюрьмы, располагался на первом этаже возле кабинета корпусного. Идущий впереди охранник, открыл двери и доложил по уставу:

– Товарищ майор, заключенный Фирсанов, по вашему приказанию доставлен!

– Давай сержант, заводи нового «положенца», – сказал майор. – Хочу глянуть на сынка «Гнусавого»…. Весь бля…. цвет блатного мира, мать его….

– Вперед! – скомандовал ««вертухай»», толкнув Фиксу в спину связкой ключей.

– Ну что, Фирсанов Саша – Ферзь, проходи, присаживайся, – сказал майор, и указал на стул, прикрученный к полу шурупами.

Фирсанов, сев на стул, закинул ногу на ногу. Его растоптанные ботинки без шнурков вывалили свои языки, обнажив голые, без носков ноги. На правой ноге, на косточке красовалась татуировка паука, что говорило о его принадлежности к воровской, то бишь, блатной масти….

– Что, начальник, надо!? – нагло спросил Фирсанов, почесывая подмышками.

– Я слышал, ты сегодня в «паханы» произведен!? – спросил кум, присаживаясь за стол напротив Фирсанова.

– А че, вам в падлу мое положение? Решил, начальник, с первого дня меня под пресс? Да я плевать хотел на твой пресс! Я сам выбрал свою каторжанскую долю, вот и буду тянуть срок, как полагается, – сказал Фирсан, почесывая под мышкой укусы клопов и бельевых вшей, кишащих в одежде арестантов.

Майор улыбнулся и, открыв стол, достал пачку папирос, кинув их перед арестованным.

– Закуривай!

Фирсанов взял пачку и, вытащив папиросу, дунул в гильзу со свистом, затем сжал ее зубами и прикурил. Несколько раз он языком перевел папиросу из одного уголка рта в другой, стараясь показать гонор.

Майор НКВДешник улыбнулся, и выдержав паузу сказал:

– Ты себя в зеркало видел? Что ты босяк куражишься передо мной, словно вошь лобковая на гребешке? Я тебе что, дешевый фраер!? – спросил майор, видя как Фирсанов, перед ним изгаляется.

– А че!?

– А не че! Хер тебе через плечо! Ты сопляк, когда еще мамкину юбку держал своей ручкой, я уже банду братьев Левашовых громил…. Да и батя твой – «Гнусавый» был здесь на «киче» в авторитете…. Базарить с настоящими ворами намного приятней, чем с дворовой шпаной…. Если бы твой подельник, не был «Шерстяной», то сидел бы ты сейчас в семь шесть, и кукарекал бы на параше, как живой будильник…. А так гонор из тебя воровской попер! А ведь ты Фирсан, не вор, ты скорее будешь «бакланом» в лучшем случае….

– Обоснуй начальник! А то я сейчас…..

– Ты сейчас можешь угодить только на карцер. Посидишь на «киче», на воде и хлебе, вот тогда и поймешь, что с кумом дружить нужно, а не лаяться. Я чуял, что тебя «Шерстяной» сделал паханом?

– Ну, было! – коротко ответил Фирсанов.

– А ты знаешь, что все положенцы с нами дружат?

– Ты че начальник, туфту гонишь? Я в твои байки не верю! Чтобы блатные на кума шпилили, да мусорам стучали, как суки лагерные? Че – то тут ты фуфло толкаешь, – сказал Фирсанов, пыхтя папиросой.

– Тебя стучать никто не заставляет, у нас своих стукачей хватает, а вот махновщину пресекать, это уже браток твоя забота…. Сам «Шерстяной» тебе зеленую дал…. Так вот и уважь вора, делай то, что он просит. Мужика не гнобить, поборами не заниматься…. Петухов не обижать…. Да и с суками и козлами на ножах не сходиться…. А то и они могут пырнуть в бане в кадык, как ты Синего–хрен оклемаешься. Что думаешь, я не знаю, кто ему заточку в глотку воткнул?

«Синий, сука продал», – подумал Фирсанов и тут же сказал. – А не хрен было ему мою матушку вспоминать! Вот и нарвался сука на заточку….

– Не в Синем, дело, Фирсанов! Ты теперь преемник вора на «Американке», теперь тебе суждено с босотой рамсить…. Я не хочу, чтобы тебя в зоне на заточки за «махновщину» подняли и за беспредел спросили….

На какое-то время Ферзь задумался. В словах мусора была заложена истина, от которой ему уйти было невозможно. Не смотря на свои восемнадцать лет, он уже имел положение в тюремной иерархии, что давало ему перспективы карьерного роста в настоящие воры.

– Я понял тебя, начальник, – сказал Фирсанов и, взяв со стола пачку «Беломора», сунул ее себе в карман.

– Для начала хочу тебя предупредить, что сученые тебе жизни не дадут. Так, что подтягивай к себе «торпед с огромными кувалдами», которые масть воровскую охранять будут…. Для меня ведь самое главное, чтобы вы на корпусе не баловали. А когда на этап, на зону пойдете, то там дело конвоя…. Они долго не цацкаются, за малейший косяк, пуля в лоб и на «цвинтар» с номером уголовного дела на пятке, понял?

– Блефуешь, начальник! Я по базарам знаю, какая жизнь на зоне! «Шерстяной» в Магадане «рыжье» мыл! Там, за хороший кусок «рыжухи» и пайка баланды двойная и срок косят на треть….

– Косят, косят, да только «козлам» и «мужикам», а такого блатного брата, как ты держат в отдельных бараках…. Вам же ворам работать «впадлу». Вот только тем приписочкам, по трудодням, которыми вы раньше занимались, и за которые вам срока резались – конец пришел…. Работяги, теперь, от воров и блатных, в других бараках «чалятся», и пахать на вас не хотят….

– Я, начальник, вор! Как мне предписано судьбой, так пусть оно и будет, – сказал Фирсан. – Время покажет и пусть оно нас рассудит….

Майор нажал кнопку под столом и в кабинет вошел «вертухай».

– Вызывали!?

– Да, Васильев, веди этого босяка в камеру…. Пусть еще ума набирается. Придет время, сам на стрелку напросится, – сказал майор, закинув хромовые сапоги на стол.

Конвоир подошел к Фиксе, и сказал:

– Руки за спину…. Пошел вперед!

Глава десятая

Повинуясь охраннику, Фирсанов скрестил свои руки за спиной и вышел из кабинета.

Он шел, глядя на свои ботинки, из которых так и норовили выскочить его босые ноги. Хлопая «гадами» по чугунной лестнице, Фирсанов поднимался наверх в сопровождении надзирателя, который шел сзади. Вдруг на площадке второго этажа он столкнулся, до боли знакомым ему человеком, который, так же как и он двигался под конвоем, спускаясь вниз. В одно мгновение Сашка узнал отца своего заклятого врага Краснова. Да несомненно – это был отец Красного. Поравнявшись с ним, Фирсан поздоровался: