Александр Шляпин – На дорожках неведомых (страница 5)
– Ты что ли мастером Данилой зовешься?
– Я матушка, – ответил кузнец, отложив в сторону молот.
– Испить бы мне для начала водицы холодной, а потом я скажу, в чем нужда моя имеется.
– Ну–ка Василинка, подай путнице холодного березового кваску.
Девушка лет семнадцати открыла люк подполья и исчезла в его прохладной и сырой глубине. Через минуту она явилась вновь, держа в руках глиняную крынку.
– Испейте матушка. Чай день сегодня выдался жаркий, – сказала Василина и подала старухе холодного напитка.
Затворница трижды перекрестилась и, прошептав молитву, припала устами к крынке.
Испив, старуха вздохнула и, вытерев льняной тряпицей рот, размерено сказала:
– Спасибо тебе Данила мастер.
– Доброго здравия, – ответил Данила. – Далече путь держишь бабуля?
– Пришла уже я! К тебе путь мой лежал.
Кузнец удивился. Вытерев тряпицей лицо от пота, он спросил:
– Откуда бабушка, знать меня изволишь?
– Имя твое родимый мне Чудотворец поведал! Просил передать дочери твоей Василине, сей подарок в честь именин!
Старушка легко приподняла котомку с пола и подала её кузнецу.
– Я помогу, – сказала Василина, и хотела было уже подхватить котомку, но та еле удержалась в её руках.
– Добрых пол пуда весит, – сказал Данила. Он положи котомку на наковальню и развернул холстину.
Искрой блеснули оплавленные края железного камня.
– Это же небесное железо, – удивленно сказал Данила, – он цены стоит не малой. Как ты, мать, такую ношу на себе несла?
– Не я добрый молодец! Сию ношу на моем теле, к тебе господь принес!
Вчера в вечери мне явление Чудотворца было. Поведал мне святой, чтобы сей камень я дочери твоей Василине доставила и наказ передала.
– Каков наказ, бабушка, – спросила Василина.
– Наказ таков: тебе Чудотворец наказал, сковать из этого железа меч – кладенец.
Да святой водой его закалить, чтобы крепче его на земле была только любовь.
В огне праведном изваять его велено. Так же велено, освятить меч в первый день рождества Христова, святой водицей в монастыре Пресвятой Богородицы.
– Наказ матушка принимаю. К рождеству меч как велено откую, – сказала Василина.
– А вздолишь, – спросил Данила, покручивая пшеничный ус.
– Вздолию тятя, чай науку твою познала в полной мере.
– Вот и проверим, как тебе промысел кузнечный – ти по сердцу, – сказал Данила и улыбнувшись, поцеловал Василину по отцовски в лоб.
– Благословить дочь хочу твою, – сказала старуха, – домой мне пора.
Василина подошла к старухе и та трижды окрестила её, прошептав на ухо какие–то слова. Лицо вспыхнуло красным румянцем и девушка, прикрыв его ладонями, выскочила на улицу.
До прихода поста, Василина, как велела ей старуха, три дня провела на коленях в молениях. И господь был услышан, и благословил её. На четвертый день, запалив горнило, Василина вместе с отцом положила туда небесный камень. Разогрев его на углях до соломенного цвета, она, взяв в руки молот, принялась исполнять божью волю.
Целый день до самого захода солнца стучала она по наковальне, стараясь превратить бесформенный кусок камня в ровный брусок. Данила лишь шевелил мехами, да придерживая клещами болванку, смотрел, как его дочь мастерски обращается с раскаленным железом. Три недели как один день Василина и Данила грели, ковали, складывали пополам, скручивали в спираль железный брусок, стараясь, как можно лучше перемешать все слои. Разрубив заготовку на две равные части Василина, отложила одну в сторону, а из другого куска вытянула полосу. Каждый день девушка начинала с молитвы. Каждый день молитвой заканчивала работу. На сороковой день адского труда, вышел из –под её окрепших рук, булатный клинок. Блеск узорной стали, крыжа из золоченого яблока в черни серебра, венчалось узорным огнивом, которое переходило в широкий, жалящий клинок небывалой остроты.
Мастер Данила трепетно взял в руки творение дочери и с глубоким облегчением поцеловал меч.
– Я горжусь тобой, – сказал кузнец и, обняв Василину, по–отцовски крепко поцеловал.
Выйдя на улицу, он с силой махнул мечом. Меч пронзительно свистнул, а на его клинке в мгновении ока образовался тонкий морозный узор.
Очарованная, колдовским таинством отца Василина, восхищенно смотрела и радовалась творению рук своих.
– Нет, дочка, такой силы и такого оружия, которое может противостоять клинку этому, сказал кузнец Данила. Во благость господнюю и справедливости ради, сотворено оно, – сказал кузнец и взмахнув мечом, разрубил морозный воздух, который пластинками осыпался на снег.
Глава шестая
Кольцо чудотворное
Вечерело. За окном, словно голодный волк завывала февральская метель, а в бревенчатой хате было тепло и уютно. Емеля лежал, на горячей печи, на овчинной шкуре. Закинув руку себе под голову, мечтал о богатой жизни. Тепло шедшее от кирпичей, словно грелка грело спину. Емеля мечтательно смотрел в потолок и щелкал семечки, выплевывая шелуху в глиняный горшок с отколотым горлом. Все его мысли были о неведомом ему счастье. Счастье почему – то все ходило кругами вокруг его дома, но ни как не могло в него войти. Где – то за печкой, возле бочки с созревшей хмельной медовухой заводил свою скрипку сверчок Лафаня. Откуда появился в этом доме сверчок, Емеля не знал. Вечерами его пения навивали на хозяина необъяснимую тоску. Лафаня пилил на своей скрипке, незамысловатые мелодии, стараясь отвлечь Емелю от зимней хандры, которая опускалась на него с приходом холодов.
– Эх, маманя, мне бы сейчас в Хургаду прокатиться, – говорил он, ковыряясь в носу. –Тепло там, и бабы в исподнем пляшут. На фоне голубого моря на песке телеса свои жаром ярила тешут, – говорил Емеля вздыхая.
В красном углу хаты, прямо под иконой Христа в свете лучины сидела мать – Марфа. Несмотря на тусклый свет, она ловко орудовала иглой. Прикладывая стежок к стяжку, вышивала непутевому сыну на новой льняной рубахе яркий узор. Старуха то шептала себе под нос старинную молитву, то что – то тихо пела, создавая на холсте удивительно красивый образ.
– Ты, мне матушка на груди, красного петуха вышей! Пусть горит он ярче царского червонца! Хочу, чтоб девицам глаз жег, подобно солнцу в майский день, – сказал Емеля, и выплюнул шелуху в горшок. Он тайком налил себе медовой браги и хоронясь, выпил.
– Ты, что там делаешь Ирод, – спросила мать, услышав плеск и бульканье.
– Семки щелкаю, да слушаю как Лафаня, на скрипке зажигает…
– А чем ты там плескаешься! Не пьешь ли ты медовуху, – спросила мать.
– А почто на мне, коли меня в Слободе все и так дурнем кличут… Я мать, как медовухи выпью, меня все на подвиги ратные тянет, – сказал Емеля.
Увидев на потолке жирного клопа, он придавил его большим пальцем. Кровь, брызнула в глаз.
– Лафаня, холера – твою мать! Клопов развел, словно на откорм! Кровушкой моей брюхо свое набивают! – сказал Емеля, и вытер заляпанное кровью око.
– Что ты там такое говоришь, сынок? – спросила мать, услышав бормотание сына.
– Да клоп мать, жирен был, что наш боров Борька!
– Да, клопов ныне много! К засухе это! Хату по лету надо будет коноплей пересыпать… Клопы, как и блохи, конопли боятся!
– Пусть вон Лафаня, пересыпает! Ему один черт делать не хрен… Пусть отрабатывает пансион… А мне как молодцу на выданье, надо больше думать о девах прекрасных, да о богатстве. Коноплю матушка, хорошо в горшке глиняном жечь. Такие видения приходят – мама не горюй! Бывало мы с Ильей Муромцем, сядем в овине, запалим в горшке конопляные листья и сей дым благовонный, вдыхаем в обе ноздри! Обхохочешься после! Да и на жор пробивает так, что бывало, по горшку каши со шкварками съедаешь и хоть бы что…
– Жди Емелька лета! Там и будешь язык с девами чесать. Ты у меня красив, как сам господь! Жаль только, Бог умом тебя малость обошел… Жениться тебе давно пора. Сердце материнское успокоил бы. Дочка Василина у кузнеца Данилы, созрела – кровь с молоком… Глаз с тебя не сводит. Давно пора сватов засылать, – с укором сказала мать.
Емеля повернулся на бок, подсунул кулак под голову и промолвил:
– А на кой черт мне, маманя, жениться на Василине? Мне пока и так хорошо. Вот лежу на печи, да семечки лузгаю! Клопов малеха морю! А будь у меня жена – что тогда? Тогда, мать, мне работать в поте лица нужно… Ей же на ярмалке всякие там цацки захочется куплять!
– Дурень ты сыночка! Девки без цацок жить не могут! Это же им для красы надо, а не для пустой забавы. Девка без кралей – что кобыла без седла! – сказала мать, глубоко вздыхая.–А Василина, от батьки промыслу кузнечному научилась. Сама при деньгах будет. Да и хозяйство у неё нечета нашей убогости.
Емеля кинул в рот очередную пясть семян, и, закрыв глаза, представил, как Василина по субботам будет ходить по ярмарке, а он с кузовом на спине будет следовать за ней, расталкивая локтями чернь. Не хотел Емеля бегать за женой, словно собачонка. Хотел хозяином быть да сырами торг вести. От таких «перспектив» в его животе что-то заурчало. Выплюнув шелуху, он сказал:
– На кой черт мне Василина? Она из мастеровых, а мне баба нужна знатных кровей, купеческих, чтобы у неё на приданое и скотины во дворе было вдоволь, да прислуга всякая… Пущай холопы по ярмалкам за ней шлындают.
Марфа обиженно усмехнулась. Перепилив шерстяную нить последним зубом, она отложила рубаху на лавку. Воткнув иглу в клубок, она тихо привстала и, подойдя к печи, вытащила веник из березового гольца.