Александр Шакилов – Пусть умрут наши враги (страница 28)

Полукровки на миг зависли в воздухе – и столб пламени, метнувшийся за ними, едва не опалил тайгеру его длинный хвост. Рухнув на ближайший карниз, они тут же переместились ниже. Следующий выстрел файера лишь слегка оплавил лед там, где только что были полукровки, так что их уже было не достать.

Чувствуя неправильную, позорную радость, – молодцы! успели! – Зил встретился взглядом с Сычом. Глаза следопыта горели двумя раскаленными углями в безлунной ночи, даже на расстоянии Зил ощутил жар его ненависти. «Он не просто выполняет приказ Мора, – понял леший. – У него что-то личное ко мне. Но в чем я провинился перед ним?!»

Поскользнувшись, тайгер кувыркнулся в воздухе и приземлился – точнее, приводнился – на ноги с кошачьей грацией, присущей его виду. Ни один вибрисс не дрогнул на полосатой морде. А вот рептилус нахмурил лоб, ему явно не доставляло удовольствия, рискуя сорваться с мокрого крошева, прыгать с карниза на карниз, тем более что из-за его неловкого движения с плеча сорвался пирос. Голубокожий попытался замедлить движение, чтобы вернуться за товарищем, но его протащило по льду и швырнуло вниз. Последние меры до озера он пролетел, невпопад размахивая всеми лапами. Плюхнулся он рядом с тайгером.

Падение с теплого плеча собрата на холодный лед окончательно привело в чувство ястребка Шершня. Ну, или вышибло последние мозги, тут уж как посмотреть. Иначе с чего бы он расправил дырявые крылья и замер в такой позе на краю ледяной площадки?

А наверху к следопыту присоединились уже не только верная свора, но и самые расторопные ратники. Если зогу ни за что не спуститься с гряды, то волчарки готовы были ринуться вниз, однако Сыч велел псинам оставаться на месте. И ратники согласно его приказу не свернули себе шеи при спуске.

– Прыгай! – рыкнул тайгер.

Услышал его Шершень или сам догадался, что его тщедушная крылатая фигурка – отличная мишень для молчаливых парней из столицы – не все ли равно? Главное, он шагнул в пустоту под собой ровно за миг до того, как в ледяную площадку воткнулись стрелы. Как пчелы к первоцвету, к пиросу устремился целый рой оперенных стальных наконечников. Чуть замедлив падение крыльями, Шершень шлепнулся в озеро, едва не зацепив пятками Зила. Стрелы посыпались следом.

С трудом переставляя отяжелевшие, замерзшие ноги, Зил поспешил выбраться на сушу у зарослей желтых цветов. Чтобы наладить с ними связь, он крепко зажмурился. Во рту стало сухо, в голове зазвенело. И ничего. Он уже отчаялся, когда увидел-таки сеть, похожую на паучью. Каждая нить тянулась от его головы к соцветьям. Зил пустил по нитям крохотные, едва заметные огоньки приветствия – и в виски ему словно со всего размаха забили по раскаленному добела гвоздю. Подтверждая готовность помочь, по зарослям прокатилась едва заметная волна, и нити чуть натянулись. И еще он почувствовал что-то странное… тревогу, что ли?..

Открыв глаза, леший с удивлением понял, что стоит на коленях перед зелеными стеблями, а из носа у него течет кровь. Закружилась голова, он опрокинулся на бок, его вытошнило горьким и липким. Так бывает, когда слишком долго и слишком часто пользуешься даром.

– Братец, ты как? – Траст держал Лариссу за руку, и блондинка не спешила вырвать ладошку из его медвежьей лапы.

– Лучше всех. Дружище, может, ты знаешь, как называются эти…

– Подсолнухи, – уверенно заявил Траст. – Мне мамка рассказывала сказку про них, про подсолнухи эти.

– Страшную? – хохотнув, леший подполз вплотную к зарослям, в которые только что шумно, с хрустом вторглись полукровки.

– Так тебе тоже мать рассказывала? – не уловил иронии здоровяк.

Его серьезность не понравилась Зилу. И растения – подсолнухи, да? – вроде как предупреждали о грозящей опасности. Вон и следопыт запретил своим дальнейшее преследование. Что на него нашло, а?..

Вот именно – нашло.

В любой момент ублюдок в шляпе может передумать. Надо убираться отсюда.

Небо от края до края затянуло тучами, вдалеке сверкнуло, а потом глухо, с намеком на грозу, загрохотало.

– Будь я твоей матерью, толстый, удавилась бы сразу после родов, – Ларисса высвободила-таки отдавленную кисть из лапы Траста. – Или нет, забеременев, утопилась бы в выгребной яме.

Про яму донеслось уже из зарослей, куда Ларисса, обогнав Зила, устремилась вслед за троицей полукровок. Быстро же те забыли о союзниках-чистяках – не оглядываясь, они двигались напролом, только хрустели, ломаясь, мясистые толстые стебли, покрытые мельчайшими ворсинками. Впереди шел тайгер. Своим мощным телом он, не напрягаясь, подминал под себя зелень – проделывал проход. За ним пристроился рептилус. Замыкал Шершень. Ну а там уж за блондинкой поспешил и Зил, ведь топать за полукровками получится быстрее, чем самому ломиться через подсолнухи, или как там Траст назвал эти растения…

Леший впервые слышал о подсолнухах, хотя родители очень подробно ему и Даринке рассказывали зимними вечерами о клыкастых и ядовитых опасностях мира, поджидающих детишек за воротами хутора.

Траст сзади схватил его за плечо:

– Братец, не надо нам туда ходить!

Зил сбросил веснушчатую пятерню, поросшую рыжим волосом.

– Дружище, ну что ты как девчонка? Вон, кстати, твоя подруга впереди. Может, и мы поторопимся?..

Тяжко вздохнув и пробурчав неразборчиво что-то вроде «Я предупредил, а там как хотите», здоровяк поспешил за лешим. Они едва поспевали за Лариссой, а та, между прочим, серьезно отстала от полукровок. В переохлажденных конечностях постепенно восстановилось кровообращение, и вскоре Зил уже не ковылял – бежал со всех ног.

Он обернулся. Желтые щляпки цветов затрудняли обзор, но все-таки увидел то, что хотел: Сыч вместе со своим воинством топтался на краю гряды. А еще Зилу показалось, – слишком далеко, не мог он этого рассмотреть – что Сыч, не моргая, уставился на небо.

Вверху вновь сверкнуло, и Ларисса испуганно вскрикнула.

– Ты чего, грозы боишься? – удивился леший.

– Нет! – вскинулась девчонка. – Сам ты!..

Но тут вновь громыхнуло, и она, замерев на месте, втянула голову в плечи.

Глава 7

Гроза над могильником

– Достигнув подросткового возраста, все альбиносы становятся говорцами.

Князь Мор настолько приблизился к рабу-говорцу, согнувшемуся вдвое, что последний в подробностях рассмотрел каждую морщинку на высоких сапогах господина, сшитых из крашеной кожи рептилуса и продырявленных костяными вставками и шнуровкой. Морщинок было предостаточно, но в меру. Пахло от них правильно – прогорклым свиным жиром.

Чуть помолчав, затем шумно прочистив горло и сплюнув ком слизи прямо на пол, устланный прекрасным цветущим ковром, князь продолжил:

– Если, конечно, доживают до первых волос на верхней губе. Но доживают-то альбиносы редко, ведь болезненными рождаются. Так говорят, да. А ты что скажешь, бледная поганка?

– Лгут, – выдохнул раб-говорец, альбинос по имени Даль.

Зачем князю, затянутому от подбородка до пят в черное, знать, что до восемнадцати лет Даль, взирающий на мир светло-голубыми глазами, ни разу не чихнул, не сломал даже ногтя на мизинце, и лоб его, в отличие ото лбов сверстников, не осквернился ни единым прыщом? Альбиносу Далю исполнилось аж девятнадцать, когда он впервые услышал, и лишь год спустя он смог ответить.

Его часто спрашивали, как это – слышать и отвечать. Придыхая и томно глядя на светлые завитушки, интересовались обычно придворные дамы. Он отвечал всем так: «Мое умение можно сравнить с восторгом юнца в горячих объятьях его первой женщины, неописуемой красавицы, дарующей столь чувственные наслаждения, что…» После этого Даль замолкал, ведь совершенно невозможно говорить, если твой рот запечатан страстным поцелуем. Жены министров и прочих прихлебал Мора испытывали болезненное влечение к княжьему говорцу, бледному чудовищу, женственность черт которого безнадежно уродовал шрам, разорвавший кожу от левого виска до подбородка.

– Лгут?.. – подойдя к пластиковому столу, владыка Моса жестом велел Далю разогнуться. Это был единственный приказ хозяина, который раб-говорец всегда выполнял с удовольствием и незамедлительно.

Столешницу покрывала полиэтиленовая скатерка, расчерченная на квадраты синими полустертыми полосами – такой же мусор из древних развалин, как и стол. И как пластик и полиэтилен, за века ставшие хрупкими, не истлели, не рассыпались в пыль?..

Нежность, которую князь испытывал к жалким остаткам минувшего величия предков, вызывала у Даля брезгливость и оторопь. Вот и сейчас раб поморщился, увидев, что Мор взял со стола щербатую стеклянную кружку с красно-белым ромбом на боку и надписью на древнем языке «СПАРТАК». Даль не знал, что значили эти письмена, и не знал никого, кто мог бы растолковать их потаенный смысл. Осторожно, с благоговением князь провел пальцем по стеклу. Лицо его при этом мерзостно исказилось, – так Мор улыбался – и толстый слой пудры на щеках растрескался, грозя обвалиться пластами.

В отличие от прочих помещений, украшенных плетенными из трав гобеленами, здесь, в личных покоях владыки Моса, каменные стены спрятались за пластиковыми панелями, доставленными чуть ли не с окраины Разведанных Территорий.

Князь всячески зазывал к себе мародеров, оказывал им почести, щедро одаривал и не упускал возможности побеседовать с каждым вонючим ублюдком, еще вчера рыскавшим по пустошам, точно шакал – в поисках падали.