Александр Сеземин – Затянувшийся отпуск с черной кошкой (страница 4)

– Километров двадцать.

– Ничего себе.

– И от железки километров семь.

– Семь? Да-а-а, прилично я отмахал.

– И не к Александрову, а в сторону, – засмеялся Степаныч, – для москвича серьезно, – подтрунивал он надо мной.

– А я не москвич, александровский, – начал оправдываться я.

– Ладно, ладно, шучу.

Опять помолчали. Стемнело окончательно.

– Переночевать пустите? – чувствуя неловкость, решился наконец спросить я.

– Ночуй. Сеновал устроит? – Степаныч ободряюще похлопал меня по колену.

– Устроит.

– Есть хочешь?

– Можно перекусить, с утра ничего толком не ел, – признался я.

– Пошли. Сейчас попросим хозяйку собрать на стол.

Степаныч встал и пошел вперед. Я, замешкавшись, тронулся за ним, с опаской выглядывая из-за его плеча.

– Не бойся, Мишка добрый, для острастки лает, не дергайся и руками не маши, – угадал Степаныч мою нерешительность, открыл калитку и зашел во двор.

– Осторожно, ступенька.

Я следом переступил порожек. Нам навстречу, гремя длинной цепью, бросился огромный лохматый черный пес.

– Тихо, тихо, – повелительно обратился к нему хозяин.

Пес подбежал ко мне, я замер. Мишка обнюхал меня, неожиданно уткнулся холодным мокрым носом в ладонь, головой подлез под руку, требуя, чтобы его погладили.

– Хороший, хороший, Мишка, – ласково обратился я к нему, с опаской провел рукой по его голове, почесал за правым ухом.

Пес часто задышал, прижался к моей ноге. Из его открытой пасти свешивался длинный розовый язык, капала слюна, хвост выделывал радостные пируэты. Пес поднял голову и, улыбаясь, добрыми глазами посмотрел на меня, выражая удовольствие, искоса поглядывая на хозяина, следя за его реакцией.

– А ты молодец, не боишься, – заметил Степаныч, поднимаясь на крыльцо и открывая дверь в сени.

– Боюсь, просто Мишка добрый, – я с трудом вырвался из объятий пса, поднялся на крыльцо и вслед за хозяином зашел в темные сени.

– Шура, встречай гостей! – крикнул Степаныч, открывая вторую дверь в дом и обращаясь, видимо, к своей хозяйке.

Сени осветились, мы переступили через порог и оказались внутри дома.

Нам навстречу выбежала худенькая кудрявая женщина в спортивных штанах и ярко-красной футболке с непонятной надписью на груди. Видимо, не разглядев, кто вошел, она бросилась ко мне с радостным возгласом:

– Леша, Леша приехал! – Но, увидев чужого человека, отпрянула назад, явно расстроившись.

– Нет, мать, не Алексей, прохожий со станции, переночевать попросился, – тень пробежала по лицу Степаныча.

– Здравствуйте, – обратился я к замершей хозяйке, замялся у порога, чувствуя неловкость, связанную с неведомым мне Алексеем.

– Заходи, чего стоишь, – стряхивая печаль, обратился ко мне Степаныч и легонько подтолкнул меня к центру комнаты.

– От Алексея? – испуганно и с надеждой спросила хозяйка, переводя вопросительный взгляд с меня на мужа.

– Да что заладила, от Алексея, от Алексея! – раздраженно ответил Степаныч. – Не от Алексея. Ты хоть поздоровайся с человеком!

– Ой, что это я! Здравствуйте! Проходите, извините, – со вздохом произнесла хозяйка, видимо, подальше загоняя давнюю боль. Приходя в себя, улыбнулась и, не спрашивая, добавила:

– Сейчас на стол соберу. – Тут же убежала на кухню, загремела посудой.

– Вань, а ты давай самовар подкипяти, да обмыться с дороги человеку предложи. Чего стоишь! – послышался ее голос.

– Ну, пошли команды, – добродушно проворчал Степаныч. – Сполоснешься? Вода в бане еще теплая, я подтапливал.

– Можно, – неуверенно ответил я. – Хотя я бы перекусил да спать – устал.

– А ты помойся, сразу легче станет, пошли. – Он, не ожидая от меня возражений, вышел в сени.

– Сейчас. Чистую одежду возьму, – отозвался я, снимая рюкзак.

– Ваня, полотенце чистое возьми, в спальне, в комоде, – вдогонку донесся до нас голос хозяйки.

– Ладно.

Степаныч вернулся, неся сложенное белое полотенце. В сенях разжег керосиновую лампу, спустился с крыльца во двор, я за ним. Мишка не давал нам проходу, крутился под ногами, привставал на задние лапы, обнюхивая, видимо, ожидал съедобного гостинца. Степаныч отмахивался от него:

– Не лезь, не мешай, ел сегодня.

Мы прошли наискосок по дощатому двору, окруженному постройками, тут и сарай, и какие-то помещения для животных, от них шел характерный запах, а при нашем появлении кто-то задвигался, зашуршал внутри. Степаныч открыл низкую дверь, ведущую в баню, и, сбросив галоши, нагнувшись, зашел внутрь. Я снял кроссовки и последовал за ним. Мы оказались в небольшом предбаннике, из него вторая дверь, еще более низкая, вела в саму баню. Переступив высокий порог, зашли туда. Неповторимый и неописуемый дух русской бани окружил нас. В углу расположился очаг из камней с большим котлом без трубы. Бревенчатые стены и потолок были покрыты сажей, в маленькое оконце заглядывала луна. Ровное приятное тепло ласково окутало нас.

– Баня по-черному? – спросил я.

– Да, – ответил Степаныч, ставя лампу на лавку.

– Ни разу в такой не был. Пар еще есть?

– Должен быть, не остыло.

– А поддавать куда?

– Прямо сверху, на камни, но осторожно, сам почувствуешь.

– Вот, горячая вода, – продолжал Степаныч, снял крышку с котла, потрогал воду и отдернул руку, – горячая. Кадушка с холодной, – указал он на другой угол. – Тут, тазики, ковшик, мочалка, мыло – разберешься. Мы ждем. Ужинать будем. – И вышел.

Я разделся и зашел в баню. Сначала просто посидел на лавочке, осмотрелся. Темно, света от лампы маловато, фитиль горит неровно, от моих движений мелькают тени, даже жутковато. Провел пальцем по бревну над маленьким оконцем, там остался след, а палец стал черным – сажа. Воздух здесь особый, целебный, не как в обычной бане.

Привыкнув, встал, зачерпнул ковшиком немного горячей воды и вкруговую осторожно вылил ее на каменку. Где-то в глубине послышалось шипение – пар поднимался от горячих камней. Я влез на отдраенный добела полок и лег на спину, подложив под голову руки. Сначала осторожно, потом все глубже задышал полной грудью, ровно и свободно. Легкие окончательно очистились от городского смрада и наполнились целебным воздухом. Жара не ощущалась, но от тепла, мягкого и сильного, на мне выступил пот и стекал на полок. Сейчас бы еще веник, да попариться как следует.

Оцинкованный таз, мочалка из лыка, простое мыло да вода. Как приятно помыться в горячей бане. Вода была удивительно мягкой, остатки мыла смывались с трудом, и я несколько раз облил себя теплой водой из таза, поднимая его над головой и приседая, чтобы не зацепить низкий потолок. Вытерся жестким полотенцем, сделанным чуть ли не из домотканого полотна, и почувствовал себя заново родившимся. Оделся во все чистое, пробежал с лампой бегом через двор, поднялся на крыльцо. Мишка не успел отреагировать на мой маневр и, обескураженный, остался стоять посередине двора. Я же, чистый и раскрасневшийся, предстал перед хозяевами.

– С легким паром! – почти вместе, не сговариваясь, приветствовали они меня и, переглянувшись, засмеялись.

– Фу-у-у! Спасибо. Отлично помылся, – искренне поблагодарил я хозяев.

– Давайте за стол, – пригласила меня хозяйка.

Мы со Степанычем сели за круглый стол. Свет от керосиновой лампы падал на белоснежную скатерть. На круглом подносе стоял большой пузатый самовар, что-то в нем попискивало, постепенно затихал шум кипятка, и волны цвета весело пробегали по медным бокам. Самовар жил своей особой жизнью и был здесь главным.

За пределами светового круга комната была погружена в полумрак. Угадывались два окна, их нижняя часть была задернута белыми занавесками с вышитыми на них красными петухами. Сверху на каждое окно спускался короткий тюль, через который с улицы просачивалась густая тьма.

Углом выступала в комнату огромная беленая печь, из ниши которой торчали залатанные валенки.

От окна до печи протянулась дощатая перегородка с закрытой дверью, ведущей, наверное, в хозяйскую спальню. Где-то была еще кухня, куда постоянно убегала хозяйка, принося тарелки, чашки, вилки, еду, и откуда доносились шипение и аппетитный запах.

Городскому человеку очень трудно разобраться в деревенском быте и постройках: перегородки, двери, шторки, коридорчики, лестницы, ведущие неизвестно куда. Не забыть спросить, где туалет, а то потом придется искать укромное местечко, неудобно, сделал я отметку в памяти.

На полочке, накрытой белым полотенцем, стояли три иконы, перед ними теплилась желтым огоньком лампадка. В мерцающем свете были видны только строгие глаза святых. «Ты кто? Зачем сюда пришел?» – словно вопрошали они.

В простенке между окнами умиротворяюще тикали ходики с гирьками. Стрелки показывали двенадцатый час, а сколько точно, здесь было не важно. Качался маятник, мелькали задорные кошачьи глаза за циферблатом с нарисованной кошкой, за маленькой дверкой пряталась кукушка, оглашающая каждый час.