Александр Сеземин – Затянувшийся отпуск с черной кошкой (страница 12)

Наконец этот день закончился. Мы поужинали и разошлись по своим спальным местам. Завтра предстоял день, полный неожиданностей и открытий. Через щель на крыше мне светила звезда и изредка подмигивала: «Спи, все будет хорошо».

Для этого похода Степаныч заставил меня надеть свою камуфляжную форму, такую же кепку и крепкие высокие ботинки. Выдал и охотничий нож в ножнах – «на всякий случай». На спину я надел рюкзак с едой, приготовленной тетей Шурой. Когда мы выходили, солнце еще не показалось из-за кромки леса, стоял утренний сумрак, было свежо, на траве мелкими бусинками поблескивала роса.

Мы шли второй час. Начинавшаяся от опушки леса, заросшая кустарником просека, быстро закончилась, дальше мы двигались по неглубокой ложбине, где угадывалась еле заметная тропа, и наконец поднялись на ровное место. Тропа пропала. По времени солнце поднялось высоко, но мы его не видели. В этом еловом густом лесу было темно, тихо и донимали комары. Только мохнатому Мишке они были нипочем. Он весело бежал впереди нас, словно знал, куда идти, останавливался и нетерпеливо ждал, когда мы догоним его. Степаныч все же не доверял собачьему чутью и не спешил углубляться дальше в лес, озабоченно переходя от одной елки к другой, и внимательно осматривал стволы.

– Вот, нашел! – радостно крикнул он мне, хлопая по дереву, на котором на уровне груди виднелся потемневший затес. Он ловко подновил его топором: – Теперь издали видно будет.

Я подошел ближе. Степаныч продолжил объяснять:

– Видишь, край ложбины, по ней мы пришли, а вон там, по прямой, следующая елка, – он махнул топором в противоположную от ложбины сторону дальше в лес: «Вот она, тропа».

Мы пошли вперед, переходя от елки к елке, на которых Степаныч обновлял зарубки. Оглянувшись назад, я хорошо видел эти белеющие ориентиры, по которым можно было вернуться назад: «А откуда они здесь, зарубки?».

– Мои, – довольно ответил Степаныч, – пригодились вот. А Мишка молодец, помнит.

За очередной елкой нам неожиданно открылось озеро. Округлая небольшая чаша с низким берегом. Лес, повторяя форму озера, отступил от него метра на три. На свободном кольцеобразном пространстве образовалась поляна, поросшая густой шелковистой травой, словно недавно кем-то скошенной. Длинная трава росла по самому берегу озера и спускалась в темную воду. В отличие от моего сна, в воде отражались пятачок голубого неба и ели, вершинами словно проросшие к центру вглубь озера. Вода замерла, никакого движения, ни одного насекомого над ее гладью, да и комары вдруг пропали на этой лесной поляне. Тишина.

– Ф-у-у, – отдышался Степаныч, – дошли. Как место?

– Сказочное. Тут бы еще Аленушку, горюющую о братце Иванушке, для полноты картины.

– Верно подметил, сказочное-то сказочное, да из недоброй сказки. – Степаныч шел по кругу, вдоль кромки елок. – Сашок, иди сюда, вот, здесь отдохнем.

У одной из елей со стороны озера несколько нижних ветвей было срублено и образовался своеобразный живой шалаш. Под ветками, у ствола дерева, на двух деревянных обрубках лежали три отесанных бревнышка, покрытые еловыми ветками, давно завядшими. Степаныч нарубил нового лапника, и я разложил его на бревнах. Мы сели, вытянув вперед уставшие ноги, и откинулись на шершавый ствол могучей ели. Сверху и с боков нас прикрывали длинные ветви с плотной и колючей хвоей. Было удивительно уютно сидеть в этом месте.

Мишка обежал озеро кругом, подходил и к берегу, но, потянув носом воздух над самой водой, только облизнулся, пить не стал и отошел, пятясь задом и поскуливая.

– Плохая вода, мертвая, – подытожил я.

– Тоже почувствовал? – утвердительно спросил Степаныч, развязывая рюкзак. – Давай, перекусим.

Тетя Шура, и когда только успела все приготовить, положила нам с собой пирожков с грибами и картошкой, отдельно сладких, с малиной. Налили ароматный чай из термоса и хорошо перекусили. Мишка, глядя, как мы аппетитно едим, тоже облизывался и радовался за нас, да и за себя. Ему тоже перепало.

Пока ели, Степаныч рассказал невеселую историю, связанную с этим озером. Оказывается, у него и названия не было.

– Лет пять назад геолог один к нам в деревню зашел. Неделю жил, всю округу исходил. Нас расспрашивал, что да как. То ли искал что-то, так и не поняли. Потом пропал. Ну, думали, ушел. А тут Марфа в очередной раз вернулась и рассказала. Видела этого геолога, здесь, на озере, мертвого уже. Ну, собрались с мужиками, пошли. А он вот тут, где мы с тобой, сидит, котелок в руках, в нем вода с озера. Самого муравьи уже изъели. Вон там, в лесу, похоронили. Документов при нем никаких не нашли. Кто был? Геолог, не геолог, не знаем. Пропал человек. Никто его не искал, да и мы никому говорить не стали, неприятностей меньше.

Мы еще налили чаю, сидели, молчали. Я подумал: «Вот если б раньше, расскажи мне такую историю, да еще в таком жутковатом месте… Как бы я среагировал? Испугался, поспешил уйти отсюда? Наверное. А сейчас рассказ Степаныча, наоборот, разжег во мне интерес. И еще я чувствовал – те силы, стоящие у истоков нашего мира, не могут причинить зла. Да и что для них зло? Нет там такого понятия. Зло в самом человеке, в его самонадеянности, попытке возомнить себя царем природы, всего сущего. А как я теперь почувствовал и понял, человек знает только очень маленькую частичку окружающего его мира. Известных органов чувств человека, всей созданной, опять же, на основе этих органов, опыте и знаниях, техники недостаточно для познания мира. Мир многогранен и гораздо сложнее. Чтобы его познать, хотя бы понять, надо идти вперед очень осторожно, не ломиться напролом в закрытые двери, зачастую открывающиеся очень просто. На удивление, мне стало легко и спокойно.

– А сами мы сюда давно не ходили, да и раньше редко. Тяжелое место. И воду никогда из озера не пили, исстари так повелось. Вот только Марфа здесь и бывала. Но Марфа есть Марфа. Вот так. – Степаныч внимательно посмотрел на меня: – Ты как?

– Еще здесь посижу, один хочу побыть.

– Ну как знаешь. Еда у тебя еще есть. Дорогу обратно найдешь?

– Найду. Степаныч, ты не обижайся, ладно?

– Да какие обиды. Но до темноты возвращайся. – Степаныч выбрался из нашего шалаша и, поправляя одежду, спросил: – Мишку оставить?

– Приду… пусть с тобой идет.

Степаныч направился к первой елке с зарубкой, а Мишка растерянно стоял между нами, не зная, что ему делать.

Иди! – повелительно крикнул я ему, и он нехотя засеменил вслед за Степанычем. Всколыхнулись и сомкнулись ветки за ними, закрывая проход. Я остался один, отрезанный от остального мира. Мой мир заканчивался у стены елей, окруживших озеро.

Стало тихо и спокойно. Сначала на меня навалилось чувство одиночества, непонятная тоска, но потом они быстро отступили. Я словно растворился в этом маленьком, окружающем меня, мире, стал его частью, частью ели, к которой прислонился спиной. Дерево мощно гудело, это была не тоненькая березка в роще, боящаяся случайного прохожего. Корни ели уходили глубоко, вершина возносилась ввысь, ветви переплелись с соседними деревьями, и все они пели. То гудение, которое я услышал сначала, делилось на тысячи оттенков, постоянно меняющихся и переливающихся. О чем эта песня, не знаю.

Неожиданно границы этого маленького мирка раздвинулись и затем исчезли. Но я ощутил себя не в том мире, оставшемся за кругом елей. Я проваливался, если это можно так назвать, в пустоту, а может, просто повис в ней – ни расстояний, ни времени, ни цвета, ни звука. Где-то на окраине моего сознания возникло неясное белое пятно, переливающееся серыми тенями, оно вращалось и постепенно приближалось. «Портал, вход в неизвестность», – пронеслась отстраненная, не моя мысль, а с моей стороны, покой и равнодушие к происходящему.

Обожгло, заболела грудь, тело у меня было, я мог чувствовать и с трудом открыл глаза. Гудение прекратилось, передо мной все то же озеро, нависли еловые ветви, все во мне онемело, осталось ощущение жгучей, пульсирующей боли в груди. Я с трудом поднял руку и, приложив ее к источнику боли, нащупал под одеждой крестик, продолжающий пульсировать и причинять беспокойство. Только когда я окончательно пришел в себя, он успокоился, боль прошла. «Стой, стой, стой… нельзя», – взамен прозвучало в голове. «Иной мир», – пришел ответ на мой непроизнесенный вопрос.

И уже сам догадался – деревья прорастают в иной мир, другое измерение, здесь только их начало, видимая нам основа, я, слившись с деревом, мог уйти туда, откуда возврата может и не быть. А геолог? Может, вода из озера отключила его сознание, и оно перешло в иную реальность? Наше тело не может последовать за сознанием, душой! Вот так, и меня могли найти под этой же елкой. Дааа, вовремя Марфа передала мне крест, и провидение спасло меня.

Раздался далекий тихий шелест. Постепенно этот звук усиливался, приближаясь. Вдруг вода озера словно вскипела, покрывшись возмутившими ее разбегающимися кругами. Дождь. Постоянно меняющаяся тональность и громкость шелеста, шелеста от невидимых капель, падающих на ветви елей, и шелест от таких же капель, падающих в озеро. Эти звуки переплетались, перебегали в пространстве, создавая непередаваемую песнь дождя, неотделимую от места, где он шел. С ветвей моей ели заструились тонкие струйки воды, капли сливались в маленькие ручейки и исчезали в траве. Под самой елью было сухо, вода не попадала через чащу иголок. Так же неожиданно дождь прекратился, последние капли упали с веток, озеро успокоилось, и опять наступила тишина, покой, вечность. Я снова был близок к отключению сознания.