Александр Севастьянов – Основы этнополитики (страница 30)

О чем все это говорит? Этот генетический след оставил по себе неандерталец, верша свой спасительный «бег», начавшийся на Севере, в Европе, и окончившийся на Юге, в Индокитае и Австралии. Так велика была инерция смертельного страха и жажда жизни!

Великая Неандертальская война была, это несомненно; и кое-что в судьбе воюющих сторон мы теперь можем себе представить. В начале последнего оледенения часть неандертальцев неизбежно мигрировала к югу. Гонимые холодами и непримиримым врагом, они, активно смешивая свою кровь с кроманьонской, заселяли Переднюю Азию, Южное Средиземноморье, Северную Африку. И двигались затем дальше, вглубь африканского континента. Это был единственный путь отступления, т.к. преодолеть Гималаи неандертальцу вряд ли бы удалось.

Судя по тому, что кроманьонец по Африке прошел, можно сказать, почти молниеносно (его компактные поселения на Севере и на Юге Африки, в Ком-Омбо и Нельсон-бее, датируются примерно одним временем: 18—17 тыс. лет до нашей эры), неандертальцам пришлось буквально бежать от него, спасая себя, через гигантский континент. Конечным пунктом этого «бега» стала Австралия, о чем недвусмысленно свидетельствует расовый тип аборигенов.

Идея древнего африканского следа в Азии не нова. Двадцать лет назад господствовала точка зрения, согласно которой, «человечество» 50—60 тыс. лет назад вышло из Африки в районе Эфиопии и переправилось в Аравию, откуда затем за 10 тыс. лет дошло до Индии, Юго-Восточной Азии (которая тогда составляла один континент с Индонезией) и до Австралии. Причем это массовое переселение случилось, якобы из-за того, что неандертальцы перекрыли людям путь в Европу. Как видим, какое-либо участие кроманьонца, европеоида в этом процессе не предусмотрено.

Но такая гипотеза оставляет важные вопросы, на которые ответа до сих пор никто не дал. Что заставило древних людей так мигрировать? И почему австралоиды принадлежат к неандертальскому типу, если неандертальцы в то время жили только в Европе и на Ближнем Востоке? И почему именно 50 тыс. л.н. кроманьонец начал свой путь с Севера на Юг, случайно ли такое совпадение?

Конечно, нельзя исключить, что протонегроиды совершили такой рейд еще до Великой Неандертальской войны, проложили путь, так сказать, для грядущих беженцев. Они могли оставить в Азии свой антропологический след уже тогда. И не только антропологический, но и лингвистический. Сегодня считается, что почти все языки Австралии родственны и составляют некий «общеавстралийский» язык, насчитывающий до 40 тыс. лет (это не дата заселения, понятно). Но (!) на севере материка есть несколько языков более древнего происхождения, которые не входят в эту семью и, видимо, восходят к другой волне иммиграции. Ясно: тот «бег» был явно не в последний раз. Но так или иначе: главное вливание неандертало-негроидной крови в Южную Азию произошло в результате бегства неандертальца от кроманьонца. 122

След, который оставили неандертальцы в антропогенезе, проходя своим путем через Переднюю Азию, Средиземноморье, Ближний Восток, Африку, юг Индии и в целом Азии, Океанию и т. д. – в Австралию и Тасманию, очень велик и заметен, хотя его подчас ошибочно характеризуют лишь как негроидный. На самом же деле именно неандертальско-расовые народы сформировали различные племена автохтонов как Африки (негроиды), так и Индии, юго-восточной Азии и Океании (веддоиды, австралоиды и др.). Вплоть до айнов, заселивших Японские острова, продукта смешения всех трех основных рас. Все эти разновидности сейчас можно классифицировать как большую негроидно-австралоидную расу, но все они, это очевидно, имеют именно неандертальского предка, как это наглядно подтвердил эксперимент с абнауаю Заной.

* * *

О происхождении и исторической судьбе монголоидной расы нам известно меньше. Неожиданно интереснейшие данные принесло – попутно – исследование Е.В. и О. П. Балановских, направленное совершенно на другой объект (русский генофонд). 123

Авторы делают смелое предположение о корреляции генофонда с культурой, проявившейся в артефактах, представленных археологией. Исходная идея – простая и убедительная – состоит в том, что генофонд популяции неподражаемо воплощается в памятниках материальной культуры, отражающих, само собой, и определенную духовную культуру. Она заявлена авторами так:

«Главный постулат – наличие в общем случае связи между материальной культурой и генофондом: если материальная культура на двух территориях различна, то мы вправе предполагать, что и генофонд населения различается, если материальная культура сходна – будем считать сходными и генофонды».

Авторы настолько уверены в своей правоте, что считают:

«Для изучения прошлого генофонда есть и иной путь. Это анализ всего массива археологических данных, то есть находок культуры человека, а не его самого… Недостаток этого пути – такие данные свидетельствуют о материальной культуре древнего населения, а не о его генофонде. Хотя бесспорно, что связь между археологическими культурами и генофондами носителей этих культур велика и несомненна». Предполагается, что «выявленные закономерности в географической изменчивости материальной культуры отражают и изменчивость генофонда населения, оставившего эту культуру». 124

Благодаря этой плодотворной идее и на основе изучения топографии палеоартефактов были получены карты распространения доминирующих культур в Северной Евразии эпохи палеолита, соответствущие границам палеогенофондов. Они позволяют сделать важнейшие выводы, проливающие свет на самые интимные моменты происхождения рас.

Огромный и уникальный банк данных по материальной культуре палеолита был собран Е. В. Балановской в сотрудничестве с археологом Л. В. Греховой. Регион бывшего СССР за регионом: все артефакты инвентаризировались и описывались тщательно. «Этот банк данных является пионерским в том плане, что впервые археологическая информация представлена в формализованном виде по всему огромному региону: каждый памятник палеолита охарактеризован значениями единого набора показателей». 125

Для каждого признака выстраивались «по две карты: одна для основного этапа верхнего палеолита (26—16 тыс. л.н.), вторая – для финального этапа верхнего палеолита (15—12 тыс. л.н.)». На базе всех признаков совокупно были созданы две итоговые, суммарные карты. Обе они представляют чрезвычайный интерес.

На первой из них (9.1.3) видна очень четкая долготная граница, проходившая 26—16 тыс. л.н. между двумя принципиально разными палеокультурами. Она фронтальна сверху донизу, без загибов.

Вот как трактует эту карту Е. В. Балановская:

«Главный сценарий – выявляет две резко различные культурные провинции: Европы и Сибири. Европейская провинция объединяет все памятники Восточной Европы, Приуралья и Кавказа. Большинство памятников Сибири также сходны между собой, но значения компоненты в Сибири совершенно иные, чем в Европе. Примерно по 70-му меридиану (посредине Западной Сибири) проходит узкая, как лезвие бритвы, граница. Эта граница разделяет Европейскую и Сибирскую верхнепалеолитические провинции. Такая четкая закономерность (две резко различные археологические провинции, занимающие две четко разграниченные области) нарушается лишь в одном месте карты: материальная культура Прибайкалья резко отлична от окружающей ее культуры Сибирской провинции и сближается по значениям компоненты с географически далекой от нее Европой. Такова была главная закономерность изменчивости материальной культуры на основном этапе верхнего палеолита… Что же эти данные по материальной культуре палеолита могут сказать о генофонде древнего населения? Мы считаем, что эти данные однозначно свидетельствуют, что на основном этапе верхнего палеолита генофонд населения Европейской и Сибирской частей Северной Евразии резко различался. Это были два соседних, но  генофонда». изолированных 126

Хотя Балановская не переводит разговор сразу в откровенно расовый аспект, он, тем не менее, кричаще очевиден. Речь, конечно же, идет о границе между протоевропеоидом ностратической эпохи (все еще кроманьонцем, до подразделения на индоевропейские субстраты) и протомонголоидом (возможно, все еще синантропом или «пекинским человеком», а возможно, более продвинутыми биоформами). Тот важнейший факт, что граница между ними «узкая, как лезвие бритвы», говорит о том, что в ту далекую эпоху практически никакая метисация этих двух мощных и совершенно самостоятельных, самодостаточных проторас, каждая из которых, несомненно, обладала собственным эпицентром расогенеза, еще не происходила. (Метисация, как мы сейчас увидим, начнется, но позже.) Интересно, что уже тогда отчетливо виден мощные протуберанцы кроманьонца в Центральную Азию и Сибирь, к Приаралью и Прибайкалью, с легким дрейфом на восток.

Вторая карта (9.1.4) – не менее интересна. О ней Балановская пишет так:

«Позже, на излете верхнего палеолита (15—12 тыс. л.н.) эта закономерность стала расплываться и терять свои резкие контурыКонечно, в главном картина осталось прежней: одни экстремумы компоненты сосредоточены в Европейской части, противоположные значения – в Сибири. Но исчезла чёткая граница между двумя провинциями! Вместо неё обнаруживается широкая переходная область (зона смешения рас – Урал и Алтай. – А.С.). Эта область настолько широка, что можно сделать вывод: если на основном этапе верхнего палеолита культурный мир Северной Евразии был двухчленным (Европа – Сибирь), то к концу верхнего палеолита культурный мир уже стал трёхчленным (Европа – безымянная переходная область – Сибирь). .