Александр Серафим-Петров – Здесь нет романтики (страница 1)
Александр Серафим-Петров
Здесь нет романтики
Записки командира разведроты
Январь 2023 / май 2026
* * *
Оглавление
• Пролог
• Глава 1. Снайперский взвод
• Глава 2. Первый круг ада. Серая зона под Авдеевкой
• Глава 3. День разведчика. Командир роты
• Глава 4. Труба. Взятие Авдеевки
• Глава 5. Жара. От Авдеевки к Торецку
• Глава 6. Торецк. Командир в городе
• Глава 7. Покровск. Бессрочный контракт
• Глава 8. Мои пацаны
• Глава 9. О духовном
• Глава 10. О командирах и солдатах
• Глава 11. Тыл, ветераны, ПТСР
• Глава 12. Матчасть
• Глава 13. Кольцо вокруг Доброполья
• Эпилог
* * *
Пролог
Меня зовут Алексей. Позывной Корень. До войны я был дизайнером, сидел над макетами и сетками, ездил по объектам, носил наушники в метро и не думал, что когда-нибудь сменю всю эту тишину больших городов на ровный гул генераторов, треск рации и сухой шорох ветра в обугленных посадках. Срочную отслужил в армейском спецназе: поле, лес и хорошая школа, в которой выучился молчать там, где другие говорят, и говорить там, где другие молчат. В восемнадцать лет это виделось чем-то очень крутым и романтичным; в первый же день взгляды подкорректировались. Тогда же, в срочку, я случайно попал в разведку, и спустя двадцать лет, уже на этой войне, тоже совершенно случайно снова оказался в ней, на месте тех, на кого тогда смотрел снизу вверх. Даже представить не мог себя на этом месте. Потом много лет на гражданке: военно-тактические игры, страйкбол, десятки и десятки полевых мероприятий, которые я организовал и провёл сам, не очень понимая в тот момент, что выстраиваю себе под ногами не то хобби, не то будущую профессию.
Этот дневник я начал вести в конце января двадцать третьего года. Тетрадь у меня самая обыкновенная: общая, в клетку, с серой жесткой обложкой; я взял её на гражданке в большом канцелярском магазине, между папками для бухгалтерских отчётов и наборами цветных карандашей. Тогда я как раз формировал свой первый набор в наше снайперское подразделение, и первая запись вышла больше похожей не на размышление, а на объявление о найме. Я перечислял всё по пунктам, въедливо, как привык на гражданке писать технические задания. Тройка из двух снайперов и стрелка-наблюдателя. Контракт на год с вероятностью остаться до конца. Работа на современных высокоточных стрелковых комплексах: ORSIS Т5000, Lobaev DXL, ОСВ-96*. Прицелы NightForce и Vortex**. Тепловизоры и предобъективные насадки. Требования к человеку: возраст от двадцати пяти до сорока, минимум десять подтягиваний, отсутствие судимости, отсутствие вредных привычек, спокойный темперамент и наличие идеологической основы. Заканчивалось всё короткой строкой, на которой я отдельно настоял: здесь нет романтики, вас ждёт тяжёлая физическая и мозговая деятельность в заряженном коллективе.
Я и сейчас, спустя три с лишним года, ничего бы не убрал и ничего не добавил. Эта строчка оказалась самой честной из всего, что я тогда написал, и оказалась пророческой больше, чем любая мудрая фраза в этой тетради.
Где-то на этой же неделе, ещё до всех сборов, я зашёл в маленькую часовню рядом со своим тогдашним офисом. Часовня была без священника, в ней горела одна лампадка, и тётушка за свечным ящиком, узнав, зачем я зашёл, молча вынула из-под прилавка маленькую бумажную иконку Серафима Саровского и сунула её мне без слов. «Радость моя», говорил Серафим каждому. На вид мне в тот вечер от такого приветствия было точно не радостно, я больше думал о вещах прикладных: какой контракт подписан, какие сроки, кто из моих ребят со мной едет. Но иконка эта потом прошла со мной все три года: лежала в нагрудном кармане под бронёй, выгорала от пота, сгибалась от тесноты, желтела от копоти, и каждое утро, ставя её обратно ровнее в карман, я понимал, что её приветствие «радость моя» вовсе не про то, чтобы было весело, а про то, чтобы внутри не выгорало то, ради чего стоит дальше идти.
Через сутки после этого объявления я записал короткую заметку про мосинку***. Что есть в этой винтовке что-то родное, своё, домашнее, особенно когда понимаешь, что твои деды и прадеды воевали именно с ней, держали её в окопах, чистили промасленной тряпицей, передавали из рук в руки, как передают молоток в большой работящей семье. Дерево приклада тёплое от ладони, гладкое от десятилетий чужих ладоней до тебя, на металле лёгкая патина, по которой видно, что этой винтовкой жили, а не хвастались. Между этими двумя записями, между сухим объявлением о найме и тёплой мыслью о мосинке, укладывается всё, что было дальше. Всё, что вы прочитаете в этой тетради.
В рюкзаке у меня тогда лежало несколько книжек, отобранных с домашней полки почти наугад: томик Лермонтова, потрёпанный Лесков, военные мемуары моего деда и тонкая, в мягкой обложке, книжица Феофана Затворника, «Что есть духовная жизнь и как на неё настроиться». Жена положила её сама, ничего не сказала; я тоже не стал спрашивать. Уже потом, через год, в одной из деревень в серой зоне под Авдеевкой, в блиндаже с печкой-капельницей, я открою её случайно и наткнусь на простую мысль про то, что начинать надо с того места, где ты есть, а не с того, где тебе хотелось бы быть. Из всех напутствий, которые я тогда получил при сборах, эта оказалась самой рабочей. И ту маленькую книжку я с собой потом таскал из подразделения в подразделение, как другие таскают любимый нож или часы.
Здесь же надо сказать одну простую вещь, без которой всё остальное в этой тетради повисает в воздухе. По интервью могло сложиться впечатление, что жена меня на фронт отправила. Это, конечно же, не так. Решение моё. Однако, когда у тебя семья и дети, без согласия супруги такие шаги не делаются. И никакой защитой Родины самовольное оставление семьи не оправдать. Само по себе такое согласие гораздо более серьёзное и трудное личное решение, чем уход на войну по желанию. Ценность его не измерить. У Оптинских старцев в письмах к семейным мирянам проходит простая мысль: брак не есть приватная история двоих, это совместное несение креста, в котором никто не имеет права за другого решать в одиночку. Иоанн Кронштадтский, у которого у самого брак был очень особенный, в «Моей жизни во Христе» где-то пишет, что муж и жена соединены не для удобства, а для того, чтобы вместе нести то, что одному не вынести. Этой фразой я внутри много раз утешался в самые тяжёлые отпуска, когда возвращаться обратно к ребятам было физически тяжело, а оставаться дома уже не получалось.
* ORSIS Т5000, Lobaev DXL, ОСВ-96 — российские высокоточные снайперские винтовки. ORSIS Т5000 — болтовая магазинная винтовка под патроны .308 Win и .338 Lapua Magnum, серийная с 2011 года, известна точностью попадания на дистанции свыше километра. Lobaev DXL — серия дальнобойных винтовок конструкции Владислава Лобаева под мощные патроны .338 LM, .408 CheyTac, .50 BMG; рабочая дистанция свыше двух километров. ОСВ-96 — крупнокалиберная самозарядная снайперская винтовка калибра 12,7 мм тульской разработки; способна поражать лёгкую технику и укрытия на дистанции до 1800 метров. ** NightForce и Vortex — американские производители оптических прицелов высокого класса. NightForce ATACR и Vortex Razor HD Gen II — модели, популярные у современных снайперов; обеспечивают чёткое наведение на дистанциях свыше полутора километров, переменную кратность, маркированные баллистические сетки. *** Мосинка — винтовка системы Мосина-Нагана образца 1891/30 года, калибр 7,62x54R. Принята на вооружение русской армии в 1891 году, прошла обе мировые войны. Современный снайперский вариант называется СВМ (снайперская винтовка Мосина) и до сих пор используется благодаря дешёвому патрону и высокой кучности.
* * *
Глава 1. Снайперский взвод
Полигон
Первые месяцы у нас юг, глубокий тыл, далеко от линии боевого соприкосновения. Полигон, обустройство быта, приёмка снаряжения. Записи мои в этот период похожи на дневник методиста-инструктора, и сейчас, перелистывая страницы, я вижу в них больше счёта и описи, чем чувств: цифры калибров, номера партий, фамилии бойцов, отметки о пройденных нормативах. Мы готовим новые винтовки к работе, проводим занятия по баллистике, корректировке артиллерии, выверке оптики в ноль. Обкатываем z-бинты* для тампонады**, эффективность по сравнению с обычным бинтом несомненная; в эту партию забыли подмешать краситель, и я с лёгкой досадой записал, что в следующий раз будем пачкаться красным, как и положено, чтобы человек привыкал к виду крови заранее, а не на поле, когда учиться уже поздно.
В свободные часы между занятиями я открывал ту самую книжку Феофана и сидел с ней на ящике из-под боеприпасов, прислонившись к стене палатки. Подчёркивал в ней карандашом одну, иногда две строчки за вечер, чтобы потом возвращаться. Феофан там пишет очень просто, без надрыва: что внутренний человек устраивается не сразу, что путь начинается с малого порядка, с того, что ты делаешь руками каждый день. И я тогда впервые подумал, что между нашей армейской методичкой по такмеду и его строчками про устроение внутренней жизни разницы по сути меньше, чем кажется. И там, и там речь про дисциплину, про повторение, про то, чтобы не дать рассыпаться. Только в одном случае дисциплина спасает тело, в другом душу.