Александр Сегень – Циньен (страница 30)
— Не ворчи, Книжный Червь, — засмеялся Мао. — Ведь она отринула своих родителей ради нашего Ронга.
Посудину вернули к пристани, Ронг подхватил жену на руки и вместе с ней впрыгнул в лодку. Тигренка стали хлопать по плечам, усадили вместе с Ли, поближе к Мао Цзэдуну.
— Как жаль, что мы потеряли твоего друга, нашего Конфуция, — сказал кормчий, выслушав из уст Мяо Ронга о трагедии, разыгравшейся в саду камней Ли Ханьцзюня. — Мы непременно отомстим за него.
— Кто нам теперь процитирует великого мыслителя... — вздохнул Ван Цзинмэй.
— Время Конфуция прошло, — жестоко прищурился Книжный Червь. — Мы не нуждаемся в его изречениях.
— Я смотрю, тебе нисколько не жаль нашего друга Мина Ли! — сердито воскликнул Ронг.
— Нет, мне жаль его, — поспешил возразить Лю Жэньцзин. — Очень жаль. Я любил его всем сердцем. — Он задумчиво смотрел вдаль. — Но это только первая жертва. Мы должны быть готовы, что многие из нас погибнут в предстоящей борьбе.
— Быть может, мы все уйдем из жизни, и другие молодые коммунисты закончат начатую нами революцию, — сказал Мао Цзэдун.
Вскоре лодка плыла уже на середине живописного озера Наньху. Погода стояла пасмурная, начал моросить мелкий дождичек. Участники съезда заканчивали работу. Говорил Мао:
— Можно смело признать, что представители Коминтерна испугались и не поехали с нами сюда, на это прекрасное озеро Наньху. И мы теперь можем, не глядя на них, принять все выработанные положения в таком виде, в котором они нам нравятся!
— Хорошо ли это? — усомнился Ли Дачжао.
— Хорошо! — пылко воскликнул Лю Жэньцзин.
— Очень хорошо! — еще громче выкрикнул Дэн Эньмин.
— Только так, и никак иначе! — добавил Ли Ханьцзюнь.
Слово взял Чжан Готао, он все еще председательствовал:
— В таком случае кто за то, чтобы принять «Программу», «Решение о целях КПК» и «Манифест» в том виде, в котором мы огласили их только что?
Все подняли руки. Ли Дачжао замешкался, но тоже проголосовал за. Хэ Шухэн и Чжан Готао подняли свои руки следом за ним.
— Кто против? — спросил Чжан. — Никого. Кто воздержался? Стало быть, единогласно!
— Теперь мы можем чувствовать себя героями, которые никого не боятся! — воскликнул Мао Цзэдун.
— Есть предложение избрать Чжана Готао ответственным за организационную работу, Ли Дачжао — ответственным за пропаганду, — сказал Чжоу Фохай.
— Кто за?
* * *
И вот уже окончился учредительный съезд Коммунистической партии Китая. Как многое в нашей жизни кончается неожиданно и почему-то очень легко, несмотря на то значение, которое мы придаем событию! Так и первый съезд легкими шагами ушел из настоящего в прошлое.
Лодка плыла по живописному озеру. Делегаты съезда выпивали и закусывали. Все были возбуждены, счастливы, веселы, не замечая моросящей влаги. В Шанхае начинался сезон затяжных дождей. Ронг и Ли сидели на корме, крепко прижавшись друг к другу. Их лица сияли особенным счастьем. И особенной грустью.
Мао поднял бокал с вином:
— Да здравствует Коммунистическая партия Китая!
Все дружно взревели, поднимая свои бокалы.
— Да здравствует Третий Интернационал! — воскликнул Ли Дачжао.
Все снова дружно заревели, стали чокаться бокалами и пить.
— Да здравствует коммунизм — освободитель человечества! — произнес Чжан Готао.
Все еще громче взревели, принялись вставать в лодке, воздымая бокалы в небо.
— Мне кажется, мы не плывем в лодке, а низко летим над водой озера, — произнес поэт Мао и, глянув на Ронга и Ли, добавил: — Да здравствует любовь!
— Да здравствует молодость! — воскликнул Хэ Шухэн.
Все обернулись к Ронгу и Ли, кивая, показывая, что пьют за них.
— Они пьют за нас с тобой! — сказал Ронг по-французски. — Мы плывем в лодке будущего, Ли! Впереди — борьба за счастливый Китай, впереди у нас огромная и светлая жизнь, Ли!
— Во ай ни! — сказала по-китайски дочь русского генерала.
— Я люлю тиба! — произнес по-русски сын китайского повара.
— Мао! Стихи! — взмолился Дун Биу.
— Стихи! Стихи! — подхватили Чэнь Таньцю и Ван Цзинмэй.
И поэт не заставил себя упрашивать. Застыв в позе взлетающего журавля, он запрокинул голову и нараспев стал читать:
— Да здравствует поэзия! — крикнул Мяо Ронг.
— Да здравствует поэт! — восхитился стихами скептически настроенный Ли Дачжао.
— Да здравствует светлое будущее! — крикнул Ли Ханьцзюнь.
— Да здравствуют тучи! Ведь чем они темнее, тем светлее после них солнце! — воскликнул Мао Цзэдун.
И до самого заката лодка с хмельными от вина и счастья людьми под мелким дождиком плавала по чистым водам озера Наньху.
* * *
«Дорогие мои и горячо любимые папенька и маменька! Простите меня за то, что я покинула вас. Я встретила свою любовь, но, зная, что вы никогда не согласитесь выдать меня замуж за этого человека, не могла поступить иначе, нежели совершить побег. Да, я совершила подлость, обманула вас, что согласна выйти замуж за полковника Трубецкого. У нас был с ним разговор, и я поняла, как была несправедлива к нему, называя противным и лощеным. Он совсем не такой, каким мне казался. И даже, наверное, это хороший человек. Глубоко несчастный. Но это несчастье непременно перейдет и ко мне. На нем печать проклятья, равно как на всем белогвардейском офицерстве. И это проклятье за то, что предали Государя. Поймите меня, господин Трубецкой — представитель той части России, которая навсегда останется разгромленной, уничтоженной, за ним нет будущего. А я хочу быть среди победителей, среди тех, за кем будущее. И я нашла их. Точнее, одного из них. И я страстно влюблена в него. Мы поженились. Он принял православную веру, русское имя, и русский священник обвенчал нас...»
Это письмо мальчишка-китаец поначалу принес в российское консульство, откуда его отправили на авеню Жоффр, где только что поселились генерал Донской и его жена. Письмоносец, посланный от Елизаветы Александровны, потребовал у ее отца двойной оплаты, получил ее и довольный исчез. Генерал сначала сам прочитал, потом вслух генеральше, а теперь в присутствии Александра Васильевича и Маргариты Петровны это письмо читал полковник Трубецкой.
Жизнь снова нанесла ему оскорбительную и незаслуженную пощечину. Только ради того, чтобы усыпить бдительность родителей, эта негодная девчонка Ли подло обманула его, приняв предложение руки и сердца, хитрила, изображала сочувствие, а на самом деле гадко смеялась над ним.
— Кто венчал их? — жестко спросил он, дочитав до середины письма.
— Вероятнее всего, отец Лаврентий Красавченко, — ответил несчастный отец.
— Его следует арестовать!
— Невозможно. Еще до получения нами письма он сел на пароход и отправился в Нанкин. Отец Иоанн сопровождал его до пристани и после сообщил нам, что отец Лаврентий намерен держать путь еще дальше и возвратиться в Россию.
— Его следует догнать и примерно наказать! — воскликнул Борис Николаевич, едва не комкая письмо. — Он нарушил... Существуют же какие-то уставы Церкви!
— Простите, Борис Николаевич, — произнесла генеральша заплаканным голосом, будто у нее был сильный насморк, — но кого вы намерены ловить в первую очередь? Вашу невесту или самовольного попа?
— Мою невесту... — злобно произнес Трубецкой. — Простите меня, Маргарита Петровна, но мне кажется, вы слишком дурно воспитали свою дочь. Если она способна так зверски оскорбить русского офицера. Согласиться стать его женою, а самой в тот же вечер бежать к какому-то проныре-китайцу. Тайно венчаться с ним. Тайно и незаконно!
— Позвольте, полковник, — вмешался генерал Донской. — Я не позволю обижать свою супругу. Мы воспитывали нашу дочь в самых лучших правилах, в любви к Родине и монархии. В то время как вы и такие, как ваш любимый Брусилов, ликовали при свержении государя императора. И где теперь ваш Брусилов? Служит большевикам! Троцкому! Хорош генерал в услужении у еврея-лавочника!