Александр Сегень – Циньен (страница 27)
Обручив жениха и невесту, он перешел к венчанию, возложил свадебный венец на Ронга, отныне Романа, затем — на Елизавету:
— Венчается раба Божия Елисавета рабу Божиему Роману во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь.
Отец Лаврентий воздел руки в сторону водопада:
— Господи Боже наш, славою и честию венчай я!
Он повернулся к молодоженам и благословил их.
Из зарослей парка вышли и направились к беседке, превращенной во временный храм, Мао Цзэдун, Ли Ханьцзюнь, Хэ Шухэн и Мин Ли. Они изначально присутствовали при таинстве, только из вежливости, не будучи христианами, наблюдали за происходящим издалека. С четырех сторон, как восток, запад, север и юг, они окружили беседку.
— Поздравляем тебя, Ронг! — сказал Усатый Хэ с севера.
— Тот, кто женится по любви, подобен солнцу, влюбленному в землю и берущему ее себе в жены, — сказал Конфуций с юга.
— Мяо Ронг показал нам, как действовать решительно, — с востока заговорил Мао в своей напевной манере, словно читал стихи. — Цезарь говорил: «Пришел, увидел, победил». Ронг сделал примерно то же: увидел, влюбился, женился. Сейчас мы с вами в своих мечтах увидели Китай, влюбились в него и должны столь же решительно бороться за власть над ним.
— Поздравляю, — произнес с запада Ли Ханьцзюнь и протянул молодоженам увесистый кошелек. — Я в восхищении от вашего поступка!
Водопад весело низвергался в воды озера, сверкая струями любви в лучах полнолуния.
* * *
Лули пела переложенную на китайский язык французскую старинную песню о том, что милый покинул ее и женится на другой, которая моложе и свежее, но та молодая и свежая непременно заболеет и умрет, чтобы милый мог вернуться, дабы возрадовались розы и лилии. Она пела, с тоской поглядывая на тот столик, за которым когда-то сидел Ронг. Теперь там сидели двое, парень и девушка, они держались за руки и влюбленно смотрели друг на друга.
Жалобная песня Лули летела над Китаем, кружилась в небе, не спеша в нем растворяться. Уже и Лули отправилась спать к себе домой, а ее песня все кружилась и кружилась, покуда не встретила рассвет над рекой Хуанпуцзян. Вставшее из-за горизонта солнце приветствовало песню, но тотчас же ушло в тучи, нависшие над Шанхаем. Тогда песня полетела в город, нашла дом Ли Ханьцзюня и спальню с богато украшенным интерьером в старинном китайском вкусе. А в той спальне на огромной кровати лежали, обнявшись, Ронг и Ли. В прошедшую ночь они стали мужем и женой и теперь, утомленные любовью, крепко спали. Песня влетела к ним, нависла над ними и лишь теперь позволила себе раствориться в воздухе, перестать звучать, исчезнуть. Но Ли успела услышать ее и проснуться в сильнейшей тревоге. Она посмотрела на спящего Ронга, стала гладить его волосы и медленно успокаиваться. Наконец и он проснулся, открыл глаза, счастливо взглянул на жену.
— Доброе утро, Роман! — заговорила жена по-русски. — Хорошее имя придумал тебе отец Лаврентий. Давным-давно в России был князь Роман, от которого пошел род Романовых. Первой царицей стала жена Ивана Грозного — Анастасия Романова. Roma nova — новый Рим.
— Я не понимаю, что ты говоришь, — улыбался китаец, говоря по-французски, и она тоже перешла на этот язык, понятный ему:
— Все произошло так, как мы и хотели. По православному обряду, но в китайских облачениях. Свадьба получилась и по-китайски, и по-русски.
— И по-коммунистически, — добавил Ронг. — В присутствии вождей партии во главе с Мао Цзэдуном. Он среди нас самый мудрый. И первая брачная ночь прошла здесь, в доме Ли Ханьцзюня, в котором проходит первый съезд Китайской коммунистической партии.
— Мои родители сойдут с ума от горя, — вздохнула Ли.
— Но почему ты должна жить их жизнью, а не своей?
— Ты мой Тигренок Мяу! — снова по-русски сказала Ли.
— Тигэленок Мяу... — повторил он и снова по-французски: — Я уже знаю, что это я.
— А как по-китайски «тигренок»?
— Сяо Лаоху.
Она так и покатилась со смеху:
— Как-как? Сяу-мяу?
— Сяо Лаоху.
— Очень смешно! Сяо Лаоху, скажи еще раз по-русски, что любишь меня.
— Я тиба люлю.
— И я тебя очень люлю!
— А теперь ты скажи «я тебя люблю» по-китайски. Повторяй за мной: во ай ни.
— Во ай ни.
— Еще, еще раз!
— Во ай ни!
— Я тиба люлю!
— Во ай ни, Сяо Лаоху!
— Люлю!
— Ай ни!
Их первое в жизни слияние, произошедшее сегодня ночью, когда после крещения и венчания они прибыли сюда, было молниеносным и недолгим, и после него они вмиг, усталые от переживаний, уснули. Но теперь они, восстановив силы, с жадностью набросились друг на друга, чтобы сильнее закрепить успех.
* * *
В тот день, 30 июля 1921 года, в шанхайском доме Ли Ханьцзюня состоялось заключительное заседание первого съезда только что созданной Коммунистической партии Китая.
Как и в прошлый раз, за маленьким столом сидели Чжан, Чжоу и Мао. Последний, в длинном традиционном халате, вел протокол. За обеденным столом на стульях и табуретках сидели другие делегаты съезда, а также Бао, коминтерновцы Сневлит и Никольский, при них переводчики. Вид у Сневлита и Никольского был крайне недовольный.
Слово предоставили Мао Цзэдуну. Он сказал:
— Великий мудрец Лаоцзы когда-то изрек, что в этом мире самыми твердыми оказываются только те, кто проявляет исключительную мягкость. Все мы признаем эту истину. Но все мы молоды и не в состоянии ей следовать. Я лично сознательно ее отвергаю. И поступаю прямо противоположно без всякого сожаления!
В зале зависла пауза, после которой все участники съезда громко захлопали в ладоши, поддерживая Мао Цзэдуна. Сневлит и Никольский выслушали переводчиков и с еще более недовольным видом смотрели на аплодирующих делегатов, не хлопая.
— Пришло время молодых и смелых! — воскликнул Мао.
Тем временем Ронг и Ли, прогуливаясь вокруг дома Ли Ханьцзюня, подошли к очень живописному саду камней, устроенному около высокой стены, увитой густым плющом с толстыми стеблями.
— Как красиво расположены здесь эти камни, — сказала Ли.
— Вообще-то сады камней — японское изобретение. Ли Ханьцзюнь позаимствовал его после путешествия в Японию, — поведал Ронг, присаживаясь вместе со своей молодой женой на скамейку.
— Теперь мы с тобой муж и жена, и я хочу наконец узнать, кто ты, — сказала Ли.
— Ты во всем необыкновенная, — засмеялся юный супруг. — Все люди сначала узнают друг о друге, а потом женятся.
— Просто я сразу очень захотела стать твоей женой, а потом узнать о тебе всю правду, даже если она окажется ужасной.
— Почему она может оказаться ужасной?
— Мало ли... Может, ты убийца или еще хуже.
— Нет, я не убийца... — Ронг задумался. — Но я пока никто.
— Никто? Ты уже мой муж!
— Ты права. Это хорошее начало, чтобы из никого стать кем-то. В коммунистическом гимне так и поется: «Кто был ничем, тот станет всем». Итак, первый камень в моем саду камней заложен — это моя женитьба на тебе.
— Можно сказать, первая глава романа написана. Кстати, слово «роман» по-русски звучит точно так же, как твое новое имя — Роман.
— Вот как? Забавно.
— Итак, каково твое прошлое? Твои родители?
И Ронг принялся рассказывать:
— Двадцать один год назад, когда начался новый век, я родился в Ситане, городке, расположенном неподалеку от Шанхая. Там очень красиво, много каналов, и иностранцы называют Ситан китайской Венецией. По каналам плавают лодки, рыбаки без устали ловят рыбу, как большинство моих предков. Но мой отец нашел в себе таланты кулинара и стал поваром в одном из ситанских ресторанчиков, где и сейчас работает. А мать занимается вышивкой, она прекрасно вышивает картинки — виды Ситана, каналы, в которых отражаются крыши домов и лодки. У нее хорошо получается, картинки имеют спрос. Когда мне исполнилось четырнадцать лет, родители скопили сумму денег, достаточную, чтобы отправить меня в Париж. Отец хотел, чтобы я научился искусству французских поваров и привез это искусство в Ситан, где бы я смог тоже стать поваром и готовить французские блюда, чтобы иностранцы были довольны. Так семь лет назад я попал в столицу Франции. Поначалу пришлось работать мойщиком посуды, уборщиком, официантом, и лишь потом меня стали мало-помалу подпускать к кухне. В это время в России продолжалась революция, и о ней все только и говорили. «Кто был ничем, тот станет всем». И мне это понравилось. Приезжающие в Париж китайцы сообщали о том, что и в Китае скоро грянет революция.
— В Париже много китайцев?
— Немало. Еще перед большой войной французам лень было самим рыть траншеи, и они позвали наших. Более ста тысяч рабочих прибыли тогда во Францию, многие из них осели в этой стране. Когда война кончилась, в Париже прошла конференция стран-победительниц. Китайцы ждали, что немецкие колонии в Китае будут возвращены Китаю, но этого не случилось, их отдали Японии. Такое предательство настроило нас против французов. А тут еще из России стали приезжать восторженные молодые китайцы, опьяненные происходящей там революцией. Они говорили, что надо делать революцию и у нас в Китае. Они говорили, что надо ее делать, покуда мы молоды. И тогда я подумал: «Там молодежь будет творить новую жизнь, а я здесь буду мыть тарелки и учиться французской кулинарии? Для чего?» Так у меня созрел план вернуться в Китай. И я вернулся. Вот тебе вся моя жизнь, не слишком уж увлекательная.
— Но это и хорошо, — откликнулась Ли. — Наша жизнь начинается с самого для нас главного — с обретения друг друга. Ведь и у меня нет за плечами груза прошлого, все начинается с чистого листа. Когда мне было три года, в Москве полыхало пламя восстания и всюду чувствовалась тревога. Возможно, это пламя поселилось с тех пор во мне, я ощущаю его в своих жилах. Но я ненавижу революцию. Она убила государя Николая, самого хорошего в мире человека. Он был моим восприемником при крестинах. Мне бы очень хотелось жить не здесь, среди побежденных белогвардейцев, а там, в России, среди победителей. Но я не смогу простить большевикам казнь государя. Как не могу простить белым, что они в семнадцатом году отреклись от своего царя. Поэтому — Париж так Париж. Я не вернусь уже к родителям. Напишу им душевное покаянное письмо, и мы с тобой отправимся в Париж. Ведь так, мой милый?