Александр Сегень – Циньен (страница 2)

— Выпьем чарку удалую за помин ее души!

* * *

Вечером того же дня обе компании оказались на корме «Речной красавицы», за столиками ресторана под открытым небом. Пламенел закат, приятный ветерок обдувал лица. Не совсем молодая, но все еще сказочно красивая певица в черном вечернем платье с блестками и с перьями фазана в смоляной высокой прическе пела песню, какие были в моде в Шанхае в начале ХХ века, — некое смешение китайского и европейского эстрадного пения. Ей подыгрывал небольшой оркестр из четырех исполнителей — пианино, янцинь, баньху и флейта.

На корме расположились шесть столиков. За одним Мао, Хэ и Мин распивали одну на всех бутылку легкого винца. За другим, уставленным бутылками и закусками, восседали важные Трубецкой и Гроссе, грустный Лопаткин и буйный Самсонов, успевший за сегодня дважды нарезаться, дважды проспаться и теперь снова напивающийся. За третьим столиком расположились две испуганного вида молодые француженки, пришпиленные к своим чашечкам кофе. Тигренок Мяо подсел к ним и ненавязчиво охмурял обеих. Один столик пустовал, а еще за двумя столиками сидели мужчины-китайцы в европейских костюмах. Они с особенным трепетом слушали красивую и грустную песню Лули. В отличие от мнимого профессора, на лице у которого сидело явное недовольство.

— На каком языке она поет? — спросил Усатый Хэ гневно.

— Разве не на китайском? — удивился Мин, в отличие от своего старшего товарища, слушающий певицу с нескрываемым восторгом.

— А по-моему, ее китайский как-то не по-китайски звучит, — возразил Усатый.

— Есть такое ощущение, — кивнул поэт Мао. — Выслуживаются перед европейцами, скоро вообще по-английски да по-французски петь станут. Хотя нельзя не признать, поет очень красиво.

— По-моему, так очень и очень! — воскликнул Мин.

— А эти опять нажираются! — перевел Хэ свое недовольство на русских. — Свиньи!

Иммигранты пили, давно уже забыв про тосты и что надо чокаться. При этом Трубецкой пребывал отчего-то в прекрасном расположении духа, на лице у Гроссе играла ирония, Лопаткин изнывал от тоски, а Самсонов — от злости, толкавшей его под локоть: ну когда же драка?!

— Я не понимаю, это народная песня или какая? — спросил он, слушая дивную певицу.

— По-моему, просто красиво поет, а до остального мне нет дела, — сказал Трубецкой.

— По-моему, полковник, вам вообще ни до чего нет дела, — мрачно промолвил Лопаткин. — Россия летит в тартарары, а вы находите удовольствие, слушая эту...

— Эту китайскую красавицу, — зло и весело сказал Трубецкой. — Что мне за дело до России, если ей до меня нет дела? Если она вышвырнула меня? Я обожал свое Отечество, был как никто предан ему, а оно... Начните жизнь сначала, господа белогвардейцы. Была жизнь русская, теперь будет китайская. Чем плохо?

— Конечно, когда у некоторых денег куры не клюют! — хмыкнул Самсонов.

— Подпоручик! Не стыдно? — пристыдил его Арнольд.

— А чего мне стыдиться? Что у меня нет таких деньжищ, как у вас? Да еще не даете мне кулаки почесать об эти азиатские морды!..

— Янцзы... — Лопаткин опрокинул очередной стаканчик. — Головой бы в эту Янцзы...

— И найти в ней концзы, — засмеялся Трубецкой.

— Подумаешь, жена нашла себе большевичка! Не горюй, Лопаткин! — Гроссе хлопнул поручика по плечу. — Мы тебе китаяночку найдем. Хочешь, с этой певичкой договоримся?

— Ну уж нет! — возмутился полковник. — На нее я глаз положил. Вам же не нравится, как она поет, а мне так очень по душе. — И Трубецкой послал певице воздушный поцелуй.

Певица из вежливости ответила ему улыбкой, но ее глаз черным агатом сверкал в сторону молодого красавчика, непринужденно щебетавшего с француженками на их родном языке. Закончив грустную песню, певица выслушала аплодисменты и запела легкую и задиристую, о том, как молодой англичанин хочет соблазнить юную китаянку, но сам попадется в ее сети, ничего не получит, уедет в свою Англию и будет долго с тоской вспоминать ту, в которую влюбился в далеком Китае.

— Как хорошо поет эта женщина, — восхитилась одна из француженок.

— Ее зовут Лули, — сказал Ронг.

— А что означает это имя?

— Оно переводится как «влажный жасмин».

— Очень красиво! Влажный жасмин... Откуда вы так хорошо знаете французский?

— Я вырос в Париже. Мой отец — владелец ресторана на Монмартре.

— Вот как? А мы из Марселя... А на какой улице ваш ресторан?

— Прямо возле площади Тертр. Там, где недавно построили огромный собор.

— Сакре-Кёр?

— Совершенно верно. И после пресного причастия прихожане спешат в ресторан моего папаши поесть чего-нибудь повкуснее.

Француженки, будучи явно не из тех, кто рьяно причащается, весело рассмеялись. Тигренок тем временем незаметно от них подмигнул певице. Та мгновенно откликнулась юноше ласковой улыбкой.

В это время Мао, Хэ и Мин все вместе посмотрели на Ронга.

— Похоже, наш парижанин готов охмурить этих французских дурочек, — сказал Мао.

— И певичку в придачу, — недовольно проворчал Хэ.

— Да уж, малыш пользуется успехом у женщин, — с нескрываемой завистью произнес Мин.

— Завидуешь? — засмеялся Мао.

— Вовсе нет. Думаю, Ронг поделится со мной одной из двух.

— Ну и нравы! — возмутился Хэ.

— Да ладно тебе, Усатый! Будто сам в юности не был таким, — весело похлопал его по плечу поэт.

— Я? Ну уж нет...

Мао толкнул его под бок:

— Не ври, Хэ! Признавайся, бегал за каждой юбкой?

Хэ пуще прежнего рассердился, раздул свои пышные усы, но вдруг — рассмеялся:

— Еще бы не бегать! По молодости-то! На то она и молодость.

— Надо бы еще чего-нибудь заказать. Усатый Хэ, не жадничай! — сказал Мао. — Ведь ты же у нас богатый профессор! Мы не должны вызывать подозрений. Давай заказывай!

— На этой корме я кормчий. Когда ты будешь кормчим, тогда и приказывай.

За русским столиком Лопаткину стало совсем худо.

— Тошно мне, господа! Пойду пройдусь...

Он встал, медленно покинул корму парохода, побрел вдоль бортика. Музыка и пение стали удаляться от него, потом где-то вдалеке снова раздались рукоплескания. Он остановился и с тоской смотрел, как впереди парохода гаснет прощальный луч китайского заката.

— Волга... Янцзы... Пропади все пропадом!

Усатый не сильно расщедрился, заказал всего лишь еще полбутылки вина и вскоре уже расплачивался с официантом. Мао, Мин и Хэ покидали ресторанчик, бросая смешливые взгляды на Ронга, который продолжал развлекать своей болтовней глупеньких француженок, одновременно ревниво поглядывая на Лули, которую Трубецкой пригласил за свой столик. Этот русский с хозяйским видом, будто ему принадлежит если не весь Китай, то, по крайней мере, бассейн реки Янцзы, провел певицу под локоть, усадил за столик, сам налил ей шампанское:

— Parlez-vous français? Do you speak English? Vielleicht, sprechen Sie Deutsch?[2]

Она отвечала, что говорит и по-французски, и по-английски, и даже немного по-немецки. Трубецкой заговорил с ней по-французски:

— Я никогда не слышал ничего более божественного, чем ваше пение. Позвольте поинтересоваться, как вас зовут?

— Лули.

— Какое волнующее и прекрасное имя. Оно похоже на лепесток сладкой розы, лежащий на языке. Господа, давайте выпьем за здоровье этой прекраснейшей женщины, подарившей нам сказочные минуты наслаждения от ее непередаваемо чудесного пения.

— Птица Сирин! — сказал Самсонов, чокаясь своим бокалом о бокал певицы. — Где там Лопаткин? Еще свалится за борт в своей дурацкой тоске.

В тот же миг вдалеке прозвучал выстрел.

— О, я же говорил! Лопаткин застрелился! — хмыкнул Самсонов.

— Типун тебе на язык, подпоручик! — возмутился Гроссе.

— На язык лучше лепесток розы, — ответил Самсонов. — Лепесток сладкой розы, — добавил он, шаржируя слова Трубецкого.

— Меня зовут Борис. Скажите, а вы поете только по-китайски? — продолжал полковник нежным голосом очаровывать певицу. — Знаете ли вы французские песни?