Александр Сегень – Людоед (страница 22)

— Уничтожать людей с мировыми именами я не решился, — сделал оговорку Белецкий в роли Сталина. — Но люди из мира кино — операторы, ассистенты режиссеров, осветители, бутафоры, звукооператоры, гримеры, артисты эпизодических ролей и прочие незаметные и скромные труженики кино арестовывались в тридцатых годах ежедневно. Я разрешил палачам творить расправу, садисты в подвалах Лубянки наслаждались страданиями людей, а итог один — длинная канава на Бутовском полигоне, выстрел в затылок и — забвение.

Эта серия получилась особенно хлесткой, ударной. Кровавый Людоед, доселе таивший свои чудовищные планы, вышел на большую охоту, упивался горем народа, попавшего в ловушку. А вместо вдохновенного Шумяцкого, безумно влюбленного в кино, новым наркомом кинематографа назначили такого же палача и садиста, как сам Сталин, — сотрудника органов Дукельского.

Вкус человечины

— Мне постоянно не по себе, Рыжая, — признался Белецкий в конце октября, когда они закончили работу над девятой серией, которая называлась «Идет война народная». — Ты уверена, что мы все делаем правильно?

— Если честно, Гамлет, ты меня уже достал со своими терзаниями, — рассердилась Шагалова. — Прими на вооружение тактику нашего Людоеда. Он говорил сам себе: «Наше дело правое, мы победим», — и не метался в сомнениях, а делал свое дело. За что я его глубоко уважаю. Он делал свое дело, а мы — свое. Его цель была коммунизм, и наша цель коммунизм, только в отдельно взятой паре, состоящей из женщины и мужчины. Что не ясно?

— В том-то и дело, что паре, но не супружеской, — усмехнулся Назар.

— Можно называть нас тандемом, если хочешь.

— На параплане.

— Что на параплане?

— У меня такое чувство, что у нас тандем на параплане. Ты летишь, а я сижу у тебя на спине. И сойти с твоей спины — значит погибнуть.

— Так ты и не сходи, будешь жив.

В этой серии, согласно сценарию Регины, война народная началась не 22 июня 1941 года, а после убийства Кирова, когда Сталин развернул по всей стране террор. Он пожирал народы СССР на протяжении пяти лет перед войной, а потом пришли немцы и истребляли народы СССР еще четыре года. Невольно приходила мысль, что у Сталина с Гитлером был чудовищный по своей бесчеловечности сговор по уничтожению как можно большего числа русских и немцев, а заодно с ними и множества других народов Европы и Азии. В кинематографе не случайно появилась зловещая фигура Дукельского, олицетворяющая собой тупость и жестокость людоедского сталинского режима.

— Нет, конечно, человечину как таковую я не ел, — говорил Белецкий в образе Сталина. — Но когда по моему приказу умертвляли Троцкого, Бухарина, Каменева, Зиновьева, Тухачевского и остальных многочисленных умников, считавших себя настоящими творцами революции, я чувствовал, как их энергия переселяется в меня. А это куда лучше, чем есть человечину в буквальном смысле. И вкус человечины ощущаешь гораздо ярче.

Именно в эти годы террора появилась зловещая фигура Дукельского, который на посту наркома кино постоянно требовал кровавых жертвоприношений и их совершал. Во всех отраслях жизни, как говорилось в этой серии, Сталин поставил кровавых палачей, и кинематограф не стал исключением. Шел подробный рассказ о Дукельском, как он составлял списки людей, коих следует казнить, а Сталин лишь потирал руки, что не он требует жертв, а ему приносят списки на подпись. И в каждом списке трепетал огонь пожираемых душ, а энергия убитых переселялась в Людоеда.

— Но я был не просто людоед, я был антропофаг наивысшего разряда, — говорил Белецкий–Сталин. — Слово «антропофаг» означает «пожиратель людей», а я был популофаг — пожиратель народов, что, согласитесь, гораздо выше.

Дальше после антиукраинской и антисемитской зазвучала антипольская тема — шло повествование о трагической судьбе прекрасной Польши, растерзанной с двух сторон немецким орлом и советским медведем. Ни в чем не повинная страна, получив сокрушительный удар от Гитлера на западе, не могла сопротивляться натиску Красной армии с востока. А когда ее огромные территории Сталин незаконно присоединил к СССР, он послал туда отряды кинематографистов, чтобы они засняли радость народов, живущих на присоединенных землях, и те охотно ринулись исполнять приказ Людоеда. Даже Довженко. Потому что в противном случае великому режиссеру грозила судьба Шумяцкого.

— Это были огромные бутерброды с человечиной, — говорил Белецкий в образе Сталина. — Западная Белоруссия, Западная Украина, Литва, Латвия, Эстония, Молдавия. Я отламывал эти куски и пожирал вместе с людьми. Потому что как только очередная территория присоединялась к Советскому Союзу, туда устремлялись мои доблестные опричники, находили врагов и сотнями тысяч отправляли их на смерть. Так шла война народная, то есть война великого Сталина против народов огромных областей. И советский кинематограф стал отдельным кровожадным отрядом моих опричников. Они рыскали повсюду, добывая мне человечину, а я ее жрал, и мне хотелось жрать ее все больше и больше. Каннибализм — это не просто питание одного человека мясом другого. Он имеет мистическое значение, и только по-настоящему великий деятель способен на людоедство!

Товарищ Сталин, мы уже здесь!

Кромешная темнота. Назар тыкается туда-сюда, ударяется плечом, локтем о стены, не может найти выхода, а самое ужасное, что не видно ни зги, хоть глаз выколи и как там еще в таких случаях говорится... И это очень страшно. Стоп! У него же есть фонарик в айфоне. Он находит в кармане айфон и пытается включить фонарик, но в айфоне что-то тускло мерцает. Такой сон уже не раз снился: что пытаешься позвонить, а в проклятом гаджете сплошная дурь какая-то. Назар выставляет тускло светящийся экранчик перед собой и наконец видит стену. На стене что-то написано, он медленно приближается к надписи и читает: «Товарищ Сталин, мы уже здесь! Рядовой Иван Неробкий».

С тем он и проснулся. Сон как сон, ничего особенного. Но Белецкий лежал теперь в темноте спальни и чувствовал жгучий стыд перед приснившейся ему надписью. Удивительно то, что он никогда ее не видел, да и как бы мог видеть — у прадеда при себе не имелось айфона, да и просто фотоаппарата, чтобы сфоткать и потом всем показывать. Он лишь хвастался своей надписью, и, кто его знает, может, врал.

Но даже если и врал, даже если и не брал рейхсканцелярию, сам факт, что он воевал в Берлине, неоспорим. Главное, что он априори мог ее брать и мог оставить такую надпись. А вот какую бы оставил его правнук? «“Сталин пригнал нас сюда насильно”? “Долой Сталина”? “Сталин людоед”? “Мы не против немцев”? “Немцы, я люблю вас”?» — мелькало в возбужденной голове популярного телережиссера Белецкого.

— Какие же мы сволочи, Рыжая! — простонал Назар от всего сердца.

Регина крепко спала, испуская обильные винные испарения. Начиная с осени она каждый вечер к ночи напивалась — водкой, коньяком, красными винами. Порой просто в зюзю, в хлам, в никакошенькую, и это не могло уже не тревожить. Спивается молодая девка! Еще тридцати нет. Когда они вместе пьют, у нее стакан быстро опорожняется, и только и слышно: «Кто у нас за кем ухаживает?»

В конце октября Подмосковье побелило снегом, и сейчас, встав с кровати и подойдя к окну, Назар увидел седину снега. Словно их дом стоял на голове у седого человека. На голове у прадеда Ивана Неробкого, бравшего Берлин. И жгучий стыд перед лихой прадедовской надписью еще сильнее разбередил душу.

Два осенних месяца — сплошные съемки, какая-то безумная гонка, яростная атака на то, за что сражался прадед Иван. И прадед Алексей Кузьмин. Но стоп, стоп, стоп! Разве они за Сталина сражались? Они воевали за Родину, за то, чтобы победить Гитлера, чтобы наступил конец войне.

Но нет, прадед Иван шел в Берлин, чтобы сообщить товарищу Сталину: «Мы уже здесь!» Он ведь не написал своей жене: «Люба, мы уже здесь! Жди меня, и я вернусь». Прадед Алексей сейчас плюнул бы правнуку Назару под ноги и угрюмо ушел. А прадед Иван своими заскорузлыми и жилистыми руками лично бы задушил правнука Назара. «Предатель! Сволочь!»

Белецкого аж передернуло. Это хорошо, что прадеды не живут до ста лет, не то рядовой Неробкий не оробел бы перед правнуком.

Назар спустился на первый этаж, достал из холодильника «Гиннесс» и сел у камина, в котором со вчерашнего еще тлели угольки. Подбросил дровишек, огонек нехотя стал их лизать. Назар уселся перед огнем и стал медленно попивать настоящее ирландское пиво.

Вот он живет в таком буржуйском доме, сидит у камина, а днем едет и попирает эпоху, в которой его прадеды шли в бой с криком: «За Родину! За Сталина!» Хотя писатель-фронтовик Астафьев вспоминал, что орали просто нечто несвязное или матерились, а ни Родину, ни Сталина не помнили в минуты атаки. Но Астафьеву Ельцин пообещал выцыганить Нобелевку, так что, знаете ли...

Хорошо, что Рыжая спит, а то бы сейчас опять стала обзывать его Гамлетом. А кстати, Людоед риоху не пил, он предпочитал грузинские вина, почему бы и им не перейти на «Цинандали», «Телиани», «Ахашени», «Киндзмараули»? Что там еще? «Кварели» какое-то еще есть.

Только надпись. Не приснился сам прадед, не сказал ему: «Задушу, гадина!» Но в царапинах, из которых состояла надпись, жил сам прадед, светил Назару из кромешной тьмы, и перед этой надписью было стыдно.