Александр Сегень – Людоед (страница 19)

— Да все искусство основано на вранье, дурачок! Начиная с «Илиады».

— Но это-то и ужасно. Эта серия про Жбычку вообще вошла в меня как отрава. Мы навалили на бедную женщину такого, что вообще трудно назвать чем-то человеческим. А при этом даже не знаем, была ли она в действительности любовницей Сталина.

— Стопэ! — рассердилась Регина и впилась в свой айфон.

— Знаю, сейчас начнешь сыпать инфой, ничем не подкрепленной, — поморщился Назар. — И ты знаешь, днем я с тобой полностью согласен и готов дальше работать. Без стыда и без совести. А по ночам вот здесь меня ест. Ночью они во мне просыпаются, и стыд, и совесть.

— Стопэ, стопэ! — Шагалова нашла, что искала, и стала зачитывать: — Свидетельство одного из самых старых телохранителей Сталина Александра Михайловича Варенцева: «Все охранники дачи знали: как ночь, так Валя Истомина — к нему... Не скажу, что она красивая была, но неплохая, мне нравилась. А вообще, между собой мы о ней говорили так: хорошо Вале жить — и работа что надо, и Сталин ее любит!»

— Да читал я эту брехню! — все больше раздражался Белецкий. — Мы вместе же и читали с тобой. И смеялись.

— Брехня или не брехня, а напечатано в «Аргументах и фактах», вполне уважаемой всеми читателями страны газетой.

— В которой половина материалов ложь.

— Даже Молотов как-то сказал, что если у Сталина и было что-то с Истоминой, то это не нашего ума дело.

— Да даже если и было, то мы-то какие горы лжи наворотили!

— А ты хочешь и бабосы получать, и чистеньким остаться? Не получится, Назик. Да наплюй ты! Сталин, поди, не мучился, когда такой ложью опутал всех своих врагов, прежде чем их казнить. Я понимаю, если бы мы клеветали на поистине великих людей, там, допустим, на Солженицына или на, не знаю, Шостаковича, Ростроповича...

— Ты сама стала говорить, что Сталин великий.

— Конечно, великий. Но — как какой-нибудь там Чингисхан, Тамерлан. Гитлер, между прочим, тоже не мелкий тараканчик. Любимый мой! — Она вдруг прильнула к нему теплой волной. — Что наша жизнь? Игра! Кто смелее играет, тот и выигрывает. Вот Сталин, повторяю, не мучился угрызениями совести, считал это за слабость, Гамлета презирал.

Они легли, обнявшись, и молча размышляли каждый о своем.

— Чем дальше мы снимаем это «Кладбище», тем во мне все больше неприятия своей работы, — наконец произнес Белецкий. — Как будто я должен на спор сожрать как можно больше, в меня уже не лезет, а осталось больше половины. Мы только четыре серии отсняли, а я уже с ужасом и нетерпением жду окончания работы.

— Да ладно тебе, — вдруг как-то резко холодно отозвалась Шагалова. — Представь себе, что ты шахтер в душной и влажной шахте, а смену только начал отрабатывать. Тоже мне у нас работа! Одно удовольствие, а деньжищи огромные. Стыдись! Миллионы людей вкалывают, надрываясь, за гроши. А мы в полном шоколаде.

— А меня вдруг эта несправедливость стала угнетать. — Белецкий даже немного отодвинулся от любимой женщины. — Ладно какие-нибудь тупые, они пусть себе вкалывают. Но ведь сколько умных, талантливых людей получают не по заслугам мало. Ученые, приносящие реальную пользу обществу. Изобретатели там... Учителя, врачи.

— Которые хорошие учителя и врачи, те, не волнуйся, хорошо зарабатывают.

— А главное, не могу я больше так бессовестно врать!

— Спи, милый. Сам говоришь, что сука совесть грызет тебя только по ночам. Завтра начнется новый день, и все будет чики-чики.

Но на другой день после ночного бунта Белецкий не одумался, а поднял настоящее восстание. Причем не сразу с утра, а когда приехали на студию, намереваясь начать съемки пятой серии:

— Надо все переснимать заново!

— Опаньки! — ошалела от такого заявленьица Шагалова. — Что значит «все»? А сроки?

— Наплевать на сроки. Долой китч!

— А где у нас китч?

— Везде. Особенно когда ты выступаешь от лица Жбычки. Я всю ночь думал об этом. Даже когда спал, во сне думал.

— Менделеев прямо-таки! — обиделась Регина. Еще бы! Он говорил такое в присутствии съемочной группы, и все, открыв рты, ожидали, что будет дальше.

— Вся слабость антисталинистской байды в том, что она строится на китче, — продолжал Белецкий. — Все эти антисталинские фильмы и передачи. Сколько мы их пересмотрели? Полнейшая туфта. Пипл поначалу хавает, а потом начинает сомневаться, лезет в достоверные источники и видит, что им подсовывали полнейшую лажу.

— Назар Олегович, вы в своем уме? — пыталась охладить пыл своего восставшего раба Регина. — Если мы станем все переснимать, то к юбилею нашего Людоеда не успеем.

— Да и начхать! Нам что важнее? Успеть к юбилею или сделать настоящую бомбу, которая разнесет вдребезги здание сталинизма?

— Слава богу, что ты хотя бы ориентиры не поменял, остаешься на правильных позициях, — вздохнула Регина и полезла в Интернет. — Так, ребзики, китч. «От немецкого Kitsch — халтурка, безвкусица, дешевка», — стала зачитывать она из Википедии. — Ты-ды-ды-ды-ды... «Ориентирован на потребности обыденного сознания... Китч опирается только на повторение условностей и шаблонов и лишен творческого начала и подлинности, демонстрируемых истинным искусством». Ну, знаете ли, такое про мой сценарий!

Белецкий залез в ту же страницу Википедии:

— «Слово со временем стало обозначать состряпывание произведения искусства наскоро». Это прямо про нас! «Китч стали определять как эстетически обедненный объект низкопробного производства...» В десятку про нас!

— Я бы не назвала нашу работу низкопробным производством! — возмутилась Шагалова. — Ребята, вы слышите?

Члены съемочной группы скромно помалкивали, некоторые посмеивались, иных явно радовало, что такие монолитные Белецкий и Шагалова впервые не хвалят друг друга, а поцапались.

— «Китч считали эстетически скудным и сомнительным в нравственном отношении», — продолжал чесать Белецкий. — Это все точно про большинство антисталинских поделок, начиная с Кары и Кончаловского и кончая нынешними сериалами. А вот еще: «Китч это подменный опыт и поддельные чувства». Короче, — Назар вернул айфон в карман, — мы свернули на дорожку китча и должны с нее вернуться к прежнему замыслу.

— Каким образом? — сокрушенно спросила Регина.

— Да не стони ты так! Я дело говорю. Понимаешь, я смотрел отснятое глазами зрителя и понял, что не поверят. Особенно когда Жбычка начинает хвастаться достижениями своего сексуального хозяйства. Прости, дорогая, но твою роль я свожу до бессловесности. И свои выступления от лица Сталина тоже сокращаю.

— Назар!..

— Молчи, сценарист, на съемочной площадке режиссер главный! Вдумайся в мои слова. Реплики от лица главного героя надо сократить. Зритель гораздо больше верит, когда серьезный ведущий ему строгим голосом говорит: «Есть неопровержимые доказательства того, что...» И дальше: «Вот свидетельство такого-то Ивана Полидоровича Барабашкина, личного охранника, который своими глазами видел...» И дальше: «А вот подлинный документ...» А уж документы и свидетельства, если их не существует в природе, мы можем и сами состряпать. Ищите потом, свищите. Даже если их не найдут — мы уже выстрелили, и несколько тысяч сталинистов перестали быть сталинистами. А миллионы антисталинистов лишь укрепились в своем антисталинизме.

— Может, ты и прав, — нашла в себе силы признать Шагалова.

Трещина

Решение о пересъемках, ломающих сроки сдачи фильма, конечно же вызвало бурю негодования у Сапегина, и Белецкий долго спорил с ним, объясняя свою позицию, доказывая, что если они хотят сделать по-настоящему ядерную бомбу, то нужно прекратить наметившийся балаган.

— Вообще-то это не профессионально, господин Белецкий, — сурово отвечал генеральный директор «Весны». — Так не делается. Профессионал сразу схватывает и делает все в соответствии с первоначальным замыслом.

— Вынужден не согласиться, — спорил телережиссер, обретая с каждым днем все больше уверенности в себе и независимости в отношениях с заказчиком. — Профессионал — это еще и тот, кто успеет вовремя увидеть, что свернул не туда, и вернуться на правильную дорогу.

— Ладно, черт с тобой, делай что хочешь, — сдался Сапегин. — Но кровь из носу, чтобы в конце декабря мы могли ваше «Кинокладбище» показать России.

И Белецкий стал переснимать заново целыми кусками. Теперь он лишь время от времени появлялся в образе Сталина, а многие сцены, где он подавал факты от лица Людоеда, заменил на более классические: Назар Белецкий, в своем собственном обличье, в хороших костюмах и без трубки в зубах, листал архивные папки и вещал строгим голосом, чуть ли не Левитаном:

— Вот четкие свидетельства самого Шумяцкого... Остались неопровержимые доказательства... В архивах удалось найти следующий неоспоримый документ...

И так далее.

Сценаристка смирялась, но злилась, и между ними легла трещина. Особенно когда Сапегин сообщил им пренеприятное известие.

— Ты доигрался в свои принципиальные игры! — возмутилась она.

— Начхать. Пусть этот дурачок Докукин снимает про гнилую Зелень. Рыжая, нам еще столько таких заказов понакидают! Мы эти твои Голопожопские острова с потрохами купим. Вон после Зельки еще один клоун стал руководителем государства. Да не какой-нибудь незалежки, а самого Соединенного Королевства! Увидишь, завтра закажут фильм о том, какой он неординарный. И вообще о моде на клоунов в политике. Хотя мода эта давнишняя, Гитлер, по сути, тоже был клоуном. Слушай, вот тебе тоже темочка: чем смешнее правитель страны, тем страшнее для его народа и для всего мира.