Александр Сегень – Людоед (страница 15)

— Вообще-то они Галапагосские.

— Да знаю я! Ну ты и зануда, Наз. Ладно, как там говорила Фаина Раневская?

— Деньги прожрутся, а стыд останется.

И они вновь яростно и увлеченно продолжали снимать первую серию. Меняя образ и пересаживаясь из пиджачка в военизированный китель, к чертям собачьим шляпа, здравствуй, полувоенная фуражка, молодой Хищник становился матерым и рассказывал о том, как поначалу его воспринимали глуповатым кавказским разбойником, который всегда останется на вторых ролях, спустился с ветки и пока даже не знает, как штаны надевать. Но чем ближе семнадцатый год, тем больше стали приглядываться к нему и видеть в нем грозного соперника.

— Вся эта ленинская шушера изначально недооценивала меня, — говорил Хищник телезрителю под мелькание кинохроники времен революции, Гражданской войны и двадцатых годов, словно с трудом продираясь сквозь эту кинохронику, — но вдруг осознала, что я могу стать опасным конкурентом в борьбе за власть после революции. Вот почему Троцкий и его сподвижники целых десять лет после взятия Зимнего распускали слухи, будто товарищ Коба в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое октября семнадцатого года трусливо прятался не то у какой-то проститутки, не то у своей будущей жены Нади Аллилуевой.

Белецкий, как окрыленный злой гений, используя всю свою изобретательность, не просто втюхивал кинохронику, а, не жалея денег на компьютерную графику, заставлял старые документальные кадры вертеться на длинных и широких прямоугольниках, сквозь которые он и продирался, как сквозь джунгли. С трудом, но находил выход и вновь обращался лицом к лицу с телезрителем:

— В борьбе с этой сильной ленинской гвардией у меня не хватало дыхания, не оставалось времени на личную жизнь, я едва успевал читать книги, жена ныла, что я не хожу с ней в театры и синематограф. И впервые я наконец понял силу волшебного фонаря, когда в двадцать пятом в Большом театре во время тяжелейшего для меня съезда партии, на котором я едва не вылетел из седла, отмечалась двадцатая годовщина революции пятого года и показывали фильм Эйзенштейна «Броненосец “Потемкин”». А начинался он с цитаты из Троцкого.

Показали цитату, замелькали эпизоды из «Броненосца», рукоплескание всего зрительного зала в Большом театре, сердитую усмешку Сталина, радостное ликование Троцкого.

— И тут я понял, что кино — это не просто паршивое развлечение недобитой буржуазии, что оно может стать кувалдой, булыжником, орудием в политической борьбе.

Стеколкин, изображая Эйзенштейна, бегает по разным ярусам Большого театра, заглядывает в зрительный зал, видит мелькание кадров своего фильма, слышит рукоплескания, мечется туда-сюда, покуда не вбегает в ложу, где навстречу ему выходит Хищник и говорит:

— Вы, товарищ Эйзенштейн, должны служить не Троцкому, а мне. Понятно изъясняюсь?

Над Большим театром Хищник встал перед Аполлоном, изображая, будто это он управляет квадригой, а не языческий бог. Эффектнейший кадр на самом деле смонтировали на компьютере, но получилось так, будто Белецкий–Сталин и впрямь залез на эту верхотуру и взял в руки бразды четверки лошадей.

В длинной, наглухо застегнутой шинели и фуражке он выглядел зловеще, оскаливаясь из-под усов:

— Я, и только я отныне должен был управлять киношной упряжкой.  Но эти гаврики, эти гнилые троцкисты, гнусно меня обманули, — продолжал он, снова входя в ложу Большого театра, в так называемый Сталинский стакан, садился и смотрел на экран, где начинался фильм «Октябрь». По суровому лицу Хищника бежали кинотени, и он зло рассказывал: — Эйзенштейн и Александров по моему личному заказу сняли фильм о революции семнадцатого года «Октябрь». Каково же было мое удивление их бессовестной наглостью! Я увидел в фильме Троцкого, Ленина, Антонова-Овсеенко, Подвойского, даже Зиновьева, которые руководили революцией и осуществляли ее, а я просто отсутствовал. Только что не показали, как я скрываюсь у какой-нибудь бабы и трусливо высовываюсь из-за занавесочки. Конечно, я, как генсек, должен был отомстить двум гомосекам, но я всегда помнил, что месть это блюдо, которое подают холодным. В тот день, когда в Большом театре показывали «Октябрь», Троцкий поднял восстание и совершил попытку государственного переворота. Мятеж мы с легкостью подавили, и мне теперь ничего не стоило обвинить Эйзенштейна и Александрова в том, что они нарочно подготовили картину, приурочив ее показ к триумфу своего любимца Троцкого. Их бы расстреляли, за границей поднялся бы визг: «Сталин уничтожил лучшего режиссера всех времен и народов, ату его!» Но не это останавливало меня, Запад по-любому всегда нами недоволен. Меня останавливала слишком простая месть, а мне хотелось пить ее по глоточку. И как можно дольше. И я пил свою месть целых двадцать лет!

Хищник не только говорил в экран со зрителем, искрометный Белецкий чего только не изобретал, целиком используя теорию Эйзенштейна монтажа аттракционов. Лицо Хищника чередовалось с кадрами кинохроники и кадрами из фильмов двадцатых годов; он не просто говорил про ветку и штаны, а и впрямь спрыгивал с дерева в одной набедренной повязке и в бусах, поднимал с земли брюки и туповато, по-шариковски, пытался надеть их. Не просто говорил про занавесочку, а и впрямь высовывался из-за занавесочки, а в комнате к нему призывно протягивала белые руки изнуренная любовной негой красавица. Когда звучали слова о мести как о холодном блюде, перед Людоедом, сидящим за столом, ставили блюдо — два заливных человеческих сердца в желе и с воткнутыми в них кинжальчиками. А потом перед ним ставили бутылку с надписью на этикетке: «Месть многолетняя, выдержанная «««««», — и он наливал эту месть в бокал и медленно пил глоточками. Получалось и остроумно, и сатирично, и жутковато, а образ Сталина лепился совсем новый — образ Хищника, который ничего не намерен больше скрывать и с наслаждением рассказывает о своих преступлениях, как разоблаченный маньяк находит чрезвычайное удовольствие, когда водит следователей по местам своих чудовищных злодеяний и в мельчайших подробностях признается во всем.

Настало время Регине восхищаться своим бойфрендом. Она написала изощренный сценарий, бессовестный, наглый и лживый, но не глупый и пошлый, в отличие от сценариев типа «Жена Сталина» или «Ближний круг», а изысканный в своей бесстыжести, как порнофильм — но тупой и пошлый, а в великолепных интерьерах, с красивыми актерами, необычными атрибутами, разнообразным антуражем и неожиданными сюжетными поворотами.

Приезжая к себе в Габаево, они долго обсуждали подробности сегодняшнего съемочного дня, Регина то восторгалась, то спорила, то вновь восторгалась неистощимой изобретательностью Белецкого, завидовала, что не она, а он выдумал ту или иную деталь, то целовала его, то щипала. И в очередной раз заставляла учиться курить трубку:

— Не в затяжку — халтура! Надо, чтоб зритель видел, как Хищник глубоко и жадно затягивается, пускает дым через ноздри, это всегда добавляет зловещности образу. Как языческий демон, карающий непослушное, подвластное ему племя дикарей. Кстати, до чего же офигенски у тебя получилось изобразить дикаря! Обожаю! Дикарь мой! М-м-м, какой запах! — втягивала она в ноздри дым с насыщенным ароматом спелой вишни, который он все смелее пускал клубами, приучаясь к курению, хотя еще в мае о нем и не помышлял.

Та пропавшая пачка со слепым глазом, одна из десяти привезенных тогда курьером, так и не нашлась нигде. Отец не мог скоммуниздить, он бы так попросил, и ему бы не отказали. И Регина конечно же пришла к выводу:

— Это наш Хищник забрал. Четвертый случай полтергейста. Первый — физический: он телик включил американскую киношку посмотреть. Второй — коммуникативный: шарики погонял на уровне звуков. Третий — сенсорный: покурил и оставил запах дыма. Это четвертый, он почему-то называется осмысленным — когда передвигаются предметы или что-то неизвестно как и куда пропадает.

— Не съехать ли нам отсюда подобру-поздорову?

— Наоборот, ты что! Мы его сюда завлекли, он здесь, и он наш, служит нам. Ты глянь только, как лихо пошли съемки. Ни в коем случае никуда не линять. Лишь в том случае, если мы будем оставаться здесь, у нас получится самая бомба.

Про ассорти устрашающих картинок на пачках с табаком Регина ехидно сказала:

— Узнаю тебя, Россия, дорогая наша Русь! Храни себя, храни, как написано на заборе. Что ни закажешь, все привезут с точностью до наоборот.

Табак они из всех пачек полностью пересыпали в просторный деревянный хьюмидор из-под кубинских сигар, служивший на кухне вместилищем всякой мелочевки. Из ящика Назар перекладывал «Эджвуд Черри» в кисет небольшими порциями, но поскольку курил мало, содержимого ящика должно было хватить очень надолго. К тому же он дал себе слово после окончания съемок вернуться к чистому безникотиновому образу жизни, а все, что останется, подарить отцу.

И вот однажды в дни завершения съемок первой серии «Кинокладбища» Белецкому приснился страшный сон, будто он открывает свой хьюмидор, а там напихано пачек с устрашающими картинками. Он достает первую пачку, а на ней — обугленный труп и надпись: «Пожары»; достает другую, на ней — отвратительный сизый утопленник и надпись: «Наводнения»; третью — скелет из Освенцима под надписью «Голод»; четвертую — весь истерзанный пытками, но еще живой, стонущий человек с надписью «Страдания»; на пятой и вовсе все живое и движущееся — взрываются дома, маршируют гитлеровцы, сам фюрер истерично вопит на трибуне в фильме Лени Рифеншталь; на снегу одни солдаты атакуют и убивают других, стреляют пушки, огнемет изрыгает пламя, самолеты пикируют и сбрасывают бомбы... И поверх всего этого угрожающая надпись: «Война».