Александр Сегень – Кремлевское кино (Б.З. Шумяцкий, И.Г. Большаков и другие действующие лица в сталинском круговороте важнейшего из искусств) (страница 73)
— А еще, товарищ Сталин, Ромм потребовал, чтобы вы непременно пригласили на просмотр самого Эйзенштейна, — добавил предкино.
— Пусть он, сидя на толчке, бумаги себе требует! — сердито ответил главный зритель, и вскоре Ганьшин завел свой «Симплекс». Все полтора часа зрители внимательнейшим образом ловили каждый кадр, Сталин молчал, Ворошилов то и дело фыркал, хмыкал, восклицал: «М-да-а-а!» А когда просмотр завершился, первым огласил свое мнение:
— Не думал я, что в те времена мужики глазки и губки себе подкрашивали! Прямо как какие-нибудь мужеловцы декаденты дореволюционные.
— Правильно говорить: мужеложцы, — поправил его Сталин.
— Мужеловцы лучше! Да и какая разница, — махнул рукой Климент Ефремович. — Ну и наснимал же! Тошно смотреть!
— Понятно, — тихо отозвался главный зритель. — А что скажет товарищ Молотов?
— Композиционно неплохо, — произнес Вячеслав Михайлович. — Венчание на царство, бракосочетание, победа над Казанью, болезнь, выздоровление, начало расправ над боярами, смерть любимой жены, уход в Александровскую слободу и в финале — полная поддержка со стороны народа. Финальные кадры объявят хрестоматийными. Но о многих деталях приходится только горестно вздыхать.
— А сколько денег потрачено? — спросил Жданов.
— Больше, чем на любой другой советский фильм за двадцать пять лет существования советского кино, — ответил Большаков. — Что ни говори, а государственный заказ.
— Это о многом говорит, — туманно заметил Каганович.
— Это говорит о том, что нам придется выпускать эту фильму на экран, хотим мы этого или не хотим, — твердо заявил Сталин, и дальнейшее обсуждение стало бесполезным.
— В любом случае, — сказал Иван Григорьевич, — кассовые сборы обязательно будут. И личность режиссера, и личность первого русского царя сыграют свою роль, и я уверен, доходы возместят стоимость съемок первой серии.
Плакат «Героической армии-победительнице — Слава!» 1945. [РГАСПИ. Коллекция плакатов]
— Говорят, Эйзенштейн настаивал на одновременном показе двух первых серий, — произнес Жданов.
— Но вторая так и так еще не закончена, — возразил Большаков. — Надо пустить в бой первую, а там видно будет насчет второй. К чести Эйзенштейна, при съемках он не слишком капризничал, не стремился завысить смету. Когда выяснилось, что нет фанеры для фундуса, он придумал изготавливать фундусы из чия.
— Что за фундусы? Что за чий? — спросил Каганович.
— Фундусы — это щиты для изготовления декораций, — пояснил предкино, — а чий — это такой крупный кустарник, растет в Казахстане в огромных количествах. На брусья набивали маты из чия и их штукатурили.
— Актеров тоже изрядно отштукатурили, и реснички, как у Франчески Гааль! — фыркнул Ворошилов. — И все они как-то неестественно прогибаются, выгибаются, изгибаются.
— Это точно! — засмеялся Большаков. — Черкасов даже однажды пошутил, что Эйзенштейн всех актеров превратил в саксаул. Это такие среднеазиатские деревья, растут сикось-накось.
— Я бы эту картину запретил, а Эйзенштейна заставил остаток жизни отрабатывать смету, — зло сказал Климент Ефремович.
— Это кем же ему надо работать, чтобы такую смету возместить? — возразил Молотов. — Если только буржуем в Америке!
— Нет, фильма на экраны выйдет, и баста! — припечатал Сталин. — Главное, что тема крепкой руки в едином государстве звучит четко, а на остальные фигли-мигли закроем глаза. Что там еще сегодня будем смотреть?
— «Сердца четырех», — вздохнул Большаков. — В сорок первом сказали, что негоже сейчас такое показывать, а фильма очень хорошая, и смешная, и трогательная.
— Иван Григорьевич, — с улыбкой обратился к нему главный зритель, — а правда ли, что за вашу строгость киноделы прозвали вас Иваном Грозным?
— Правда, — усмехнулся Большаков. — Только, к величайшему сожалению, не всегда у меня получается грозным быть.
— А вы у меня поучитесь, могу дать несколько уроков.
Записка А. Я. Вышинского А. С. Щербакову о распространении советских фильмов на освобожденных территориях Европы. 3 июня 1944
Подлинник. Машинописный текст. Подпись — автограф А. Я. Вышинского, резолюция — автограф А. С. Щербакова. [РГАСПИ. Ф. 17.Оп 125. Д. 292. Л. 33]
Глава двадцать первая. Горе луковое
Больше всего поражало, что в самом здании контролировали всех прибывающих не какие-нибудь там старшины, а майоры и подполковники, и оставалось лишь предвидеть некое особое, очень важное заседание. У кого бы спросить, может, кто в курсе? Тотчас мелькнуло знакомое лицо, и Леонид Давидович поспешил к нему:
— Григорий Васильевич! Привет тебе, дорогой!
— О-о-о! Здорово, брат!
Александров и Луков пожали друг другу руки и обнялись.
— Ты без Любочки? — спросил Луков.
— А ты без Верочки? — спросил Александров.
— Как видишь.
— Стало быть, мы с тобой нынче не имеем ни Любви, ни Веры, — засмеялся автор «Веселых ребят», известный острослов.
— Нам бы в компанию еще третьего, у которого Надежда застрелилась, — тихо добавил Луков, за что получил тычок под ребро:
— Тихо ты, горе луковое! Распоясались все после войны, как я погляжу. Зачем позвали, ты не в курсе?
— Да как раз у тебя хотел спросить.
Один из подполковников любезно предложил:
— Если есть желание, можете закусить. Буфет бесплатный. — И указал в сторону фойе. Не самые голодные среди жителей Советского Союза, оба режиссера поспешили туда, где и без них уже набилось много народу, все толпились около столов с бутербродами и бутылками, накладывая в тарелки столько, сколько могли унести. И знакомые лица замелькали: Эйзенштейн, Козинцев, Трауберг, Герасимов, а еще и писатели — Фадеев, Тихонов, Вишневский, Зощенко, Пастернак, Леонов.
— Мама дорогая! — изумился Луков. — Это что же сегодня предстоит такое-эдакое?
Он и Александров одновременно посмотрели на часы, отметили, что до начала заседания Оргкомитета Политбюро ЦК ВКП(б), на которое они получили официальные приглашения, остается каких-нибудь пятнадцать минут, схватили по тарелке и тоже внедрились в толпу возле кормушки.
— Пропустите старшего собрата, — пытался опередить их Пудовкин, но просьба осталась неуслышанной.
На столах стояли подносы: бутерброды с севрюгой горячего копчения и копченой колбасой, из напитков, увы, нарзан и лимонад, хотя в это время суток можно было бы и винца или хотя бы пива. Приближался вечер, пусть и незаметный, начало августа как-никак. С тарелками и бутылками выбрались из толпы страждущих и отправились куда глаза глядят, лишь бы успеть приземлиться на круглый аэродром столика, накрытого белоснежной скатертью. И весьма удачно: к Эйзенштейну и Герасимову.
— Становитесь, коллеги, — пригласил их Эйзенштейн и, пока оба новичка налегали на бутерброды, продолжал: — Есть площади, похожие на залы. Есть площади, похожие на будуары. А Старая площадь похожа на коридор в коммунальной квартире. Из нее выходишь на огромную кухню, где ругаются три соседки.
— Как будто вы живете в коммуналке, — съязвил Григорий Васильевич.
— Как будто я не бывал в коммуналках, — отразил нападение Сергей Михайлович. — Вся наша страна коммуналка.
— Ну това-а-арищ Эйзенштейн! — возмутился Герасимов и опасливо огляделся по сторонам.
— Временно, конечно, — засмеялся Сергей Михайлович. — Пока жильцов не расселили по отдельным квартиркам. Или не расстреляли как врагов народа. Да не бойтесь вы, все нормально! Гришутка, что снимаем? Очередную комедию?
— Разумеется, — ответил Александров, дожевывая третий бутерброд с семгой и запивая его лимонадом. — Какой шипучий! Можно вообразить, что это шампанское.
— К чему бы это так расщедрились? — спросил Луков, наслаждаясь копченой колбасой. — К добру или наоборот?
— Будут решать, давать ли нам с вами еще раз сталинскую Гран-при за вторые серии или не давать.
— Конечно, давать! — воскликнул Леонид Давидович.
Он не так давно сдал вторую серию «Большой жизни», а Эйзенштейн — вторую «Ивана Грозного».
— Дадут, конечно, — вздохнул Герасимов. — А мою «Большую землю» как-то затерли.
— И правильно сделали, — нагло заявил Эйзенштейн. — Слабая работа, хуже только дрянь у Чиаурели. Никакой новизны.
Луков доел последний бутерброд и, запивая его, глянул на часы:
— О, братцы, пора!
— Да куда спешить, — фыркнул Сергей Михайлович. — На всех подобных заседаниях экспозиция скучна.
— Нет уж, вы как хотите, а я предпочитаю подобные экспозиции не пропускать, — усмехнулся Леонид Давидович и двинулся к выходу. Герасимов и Александров потянулись следом, а Эйзенштейн с нарочитой важностью снова отправился к кормушке, возле которой уже сделалось свободно, как в расселенной коммуналке.
В зале заседаний ожидало еще одно удивление: там в шахматном порядке стояли столики и стулья так, что можно сесть лишь по одному, никак не компанией и даже не парой. Это еще зачем? Нехорошее подозрение шевельнулось в душе у автора «Двух бойцов», фильма, несказанно популярного в народе, принесшего государству хорошую прибыль. Вся страна уже третий год распевала «Темную ночь» и «Шаланды, полные кефали», а почему-то Сталинская премия так и проплыла мимо. Впрочем, грех жаловаться вам, Леонид Давидович, за «Пархоменко» и «Двух бойцов» в сорок четвертом орденок Ленина получили? Получили. А за первую серию «Большой жизни» Сталинскую второй степени отхватили? Отхватили. Ну, так извольте жить да радоваться, горе у вас, вот уж поистине, луковое!