Александр Сегень – Кремлевское кино (Б.З. Шумяцкий, И.Г. Большаков и другие действующие лица в сталинском круговороте важнейшего из искусств) (страница 57)
В середине февраля в Кремле состоялось награждение. Дукельский тоже сидел в величественном сахарном Георгиевском зале, и Сталин видел, как он неодобрительно покачивает головой, мол, погодите, еще увидите, что собой представляют все эти котеночки.
Предложенные Сталиным поправки в фильм «Ленин в 1918 году» были внесены, а вскоре и Довженко доложил об окончании «Щорса». Свежую ленту смотрели в Зимнем саду всем ближним кругом.
Перед просмотром Хозяин поинтересовался у Дукельского:
— Кстати, что там с этим Дубовым?
— Благополучно расстрелян еще летом прошлого года, — отрапортовал Семен Семенович таким тоном, будто речь шла не о казни человека, а о его награждении именными часами.
Дело темное: считалось, что герой Гражданской войны на Украине Николай Александрович Щорс погиб в бою от попавшей ему в лицо пули петлюровского пулеметчика, а стоявший рядом заместитель Щорса Иван Дубовой пытался забинтовать голову смертельно раненного командира. Когда Довженко приступил к съемкам картины, Дубового приставили к нему в качестве консультанта, но в один ужасный день Ивана Наумовича арестовали прямо на съемочной площадке. Вскоре Довженко получил разъяснение: Дубовой оказался непосредственным убийцей Щорса. И режиссера хватил инфаркт. Долго лежал в больнице, прежде чем вернулся к работе. Дубового же окончательно признали виновным после эксгумации тела Щорса — пулевое отверстие обнаружилось в затылке, а стало быть, прежние показания Дубового, что пуля попала в лицо, оказались ложными. Нашлись свидетели, утверждавшие, что Дубовой мечтал занять должность командира вместо Щорса. Ивана Наумовича объявили убийцей и расстреляли.
Исправления по кинокартине «Ленин», продиктованные И. В. Сталиным и записанные С. С. Дукельским. 18 января 1939
Подлинник. Машинописный текст. Подпись — автограф С. С. Дукельского. [РГАСПИ. Ф. 558.Оп 11. Д. 163. Л. 2–2 об.]
Сталин смотрел картину предвзято. Он откровенно не любил Довженко и вообще всех украинских самостийников, считая, что Украина никак не должна быть вне России, и не веря в возможность украинской государственности.
Работу Александр Петрович сделал добросовестно, без каких-либо предполагаемых выкрутасов, вполне реалистично. Но уж очень с экрана орали кто только мог: визжали короткошеие бочкообразные бабенки, вопили поляки, рвали глотку сподвижники Щорса, в особенности батька Боженко, да и сам Щорс то и дело срывался на крик. Когда польский генерал зажал уши, главный зритель невольно повторил его движение.
В одном месте Щорс пишет письмо жене, и Сталин поинтересовался:
— А почему самой жены нет в фильме?
— Вот уж не надо бы ее! — засмеялся Ворошилов. — Эту Фруму Ефимовну я повидал. — Клименту Ефремовичу можно было верить, ведь во времена геройских подвигов Щорса он командовал Украинским внутренним фронтом, был наркомом внутренних дел Украины. — Та еще дурында. Долговязая, мужеподобная, что он только в ней нашел! Выступала за «Долой стыд!». Находясь вне помещений, спокойно могла справить при тебе и малую, и даже большую нужду.
— Да ты что! — удивился Сталин.
Картина шла больше двух часов, и под конец он уже изнывал:
— Ну и затянул Довженко! Когда же это все кончится!
И, когда кончилось, произнес:
— Второго «Чапаева» не получилось. Эту тягомотину я и два раза смотреть не стану, не то что пятьдесят. И почему-то никого не жалко. Вот когда в «Человеке с ружьем» погибает Евтушенко, мне его жалко до слез, а тут даже батьку Боженко не жалко, хотя режиссер пытается внушить к нему сочувствие, изо всех сил пыжится.
— А в прокат? — спросил Дукельский.
— В прокат пускай, или, как они говорят: нехай.
— Что сообщить Довженко?
— Так и сообщите, как я сейчас сказал.
— А вдруг его снова тогда инфаркт стукнет?
— Да и Щорс с ним!
Письмо А. П. Довженко И. В. Сталину об окончании работы над кинофильмом «Щорс». Не позднее 3 марта 1939
Подлинник. Автограф. [РГАСПИ. Ф. 558.Оп 11. Д. 164. Л. 141–141 об.]
В марте на очередном съезде партии Сталин в отчетном докладе говорил и о достижениях в кино, о новых замечательных фильмах, о строительстве ВГИКа, о масштабном расширении сети кинотеатров и киноустановок. Дукельского уже считали списанной фигурой, и тем неожиданнее оказались похвалы в его адрес из уст руководителя государства:
— В кинематографической отрасли за последний год наведен полный порядок, отрасль на подъеме. Нам ни к чему гнаться за Голливудом в количестве картин. У них там на тысячу лент одна хорошая, а остальные сплошная пошлость. Мы их победим не количеством, а качеством. А для этого нам не нужен гигантский Киногород, наши киностудии вполне могут справиться. Президиум Верховного Совета издал указ о награждении председателя Комитета по делам кинематографии Дукельского Семена Семеновича орденом Ленина.
Но во время просмотра фильмов «Ленин в 1918 году» и «Щорс», устроенного для делегатов съезда партии в «Ударнике», Иосиф Виссарионович охотно позубоскалил в адрес Семена Семеновича с Роммом, отвел режиссера в сторонку и сказал:
— Хорошая у вас фильма получилась, и спасибо, что все мои замечания учли. А то я боялся, что Дукельский как-нибудь превратно их передаст.
— Он их мне очень смешно передал, товарищ Сталин, — засмеялся Ромм, счастливый, обласканный.
— Ну-ка, ну-ка, — стал его подзадоривать главный зритель. — Расскажите, у вас удивительно точно получается изобразить Дукельского.
— Да что там Дукельского, товарищ Сталин, если я в Госкиношколе, учась в мастерской у Кулешова, даже императрицу Александру Федоровну весьма комично изображал.
И Ромм стал рассказывать, как этот котеночек вызвал его и композитора Анатолия Александрова к себе, подвел их к роялю: «Вы композитор?» — «Да, я композитор». — «Так, композитор, Александров. Так. Но не тот». — «Как — не тот?» — «Не хор». — «Нет, не хор». — «Так, скажите мне, товарищ композитор не хор, когда было освобождено Приморье нашими доблестными советскими войсками?» — «В двадцать втором году». — «Да, в двадцать втором году. А Ленин у вас в каком году?» — «Какой Ленин?» — «К которому музыку вы писали». — «В восемнадцатом». — «Почему же вы песню эту вставили?» — «Куда?» — «В увертюру». — «А там нету этой песни». — «Играйте». — «Кого?» — «Увертюру». Александров стал играть. Дукельский пальцем тычет: «Во!» — «Что?» — «Так песня — „По долинам и по взгорьям“». — «Да нет ее тут». — «Как же нет, я ж слышу». — «Да нет ее, Семен Семенович». — «Так. А почему у вас белые отступают под польку?» — «Как — под польку?» — «А красные наступают под марш. Полька». — «Да не полька это». — «Ну, вальс». — «Но, простите, полька на два счета, вальс на три счета. А это на четыре счета». — «Играйте. Вот видите, это вальс». — «Да марш это!» — «Вы консерваторию окончили?» — «Я вообще-то профессор консерватории». — «Ну, это да, это бывает. А? Окончили?» — «Окончил, с золотой медалью». — «Так. Окончили консерваторию… Профессор… Так. Кто Вагнера написал, знаете?» — «Вагнер». — «Я сам знаю, что Вагнер, а про полет валькирий?» — «Вагнер». — «Вагнер. Да, Вагнер. Ну-ка, сыграйте». — «Чего?» — «Как валькирии летят, вот когда эти девицы по воздуху летят, вот это сыграйте». Александров играет. «Во!» — говорит Дукельский. «Что — во?» — «Товарищ Сталин сказал, что вот эту музыку надо писать к этой картине». — «Так она же написана!» — «А вы еще раз ее напишите». — «Ну как же я могу ее еще раз написать? Она же написана». — «Не можете? Второй раз не можете?» — «Да нет, Семен Семенович, второй раз, простите, не могу». — «Ага, второй раз не можете. Ну что ж. Так вы профессор?» — «Да». — «Ну, вы свободны. Товарищ режиссер, пройдите ко мне в кабинет». Ромм прошел к нему. «Этот котеночек не годится. Тоже мне, композитор! Профессор. Понимаете, он украсть не может, ну и написать, как этот, как Вагнер, не может. А надо, чтобы было как Вагнер. У нас есть такие, чтобы могли написать, как Вагнер?» — «Таких, пожалуй, нету. Как Вагнер, таких нету». — «Тогда возьмите такого, который может украсть. Украсть, понимаете, и так сделать, чтобы вроде было как Вагнер и не как Вагнер. Вот. И срок вам три дня. Это приказ». — «Чей?» — «Мой. Мой, мой, всегда мой. Всегда будет мой приказ, понимаете, мой. А выполнить надо. И можете никому не писать. Вот вы писали насчет „Дамы пик“ жалобу вместе со всеми. Кому писали? Молотову, Сталину. А где жалоба? У меня. Вот, напишете — опять будет у меня. А почему, не скажу. Приказ мой, выполнить придется. Вот так. Берите, который украсть сможет. Понятно? Все, идите. Я вам снижаться не позволю. Вот вверх, все выше, выше и выше. И вы запомнили тот разговор, что я у вас, сколько я у вас сидеть буду, помните?» — «Помню». — «Двадцать лет». — «Помню!» — «Вот так. Все. Можете идти. Идти можете».
Ромм рассказывал, безукоризненно и очень смешно изображая Семена Семеновича, Сталин помирал со смеху, и, видя это, к ним подошли Ворошилов, Молотов и Берия, тоже стали смеяться. Подозвали к себе проходивших как бы невзначай мимо Орлову и Александрова, и те подключились к электричеству смеха.
— Вот про кого надо, чтобы Александров кинокомедию снял, — сказал Молотов, когда Ромм закончил рассказ.
— Редкостный болван, — согласился Сталин. — Вы, товарищи киноделы, еще не знаете, какую он нам зимой записку подал на ста страницах. Но вам о ней лучше и не знать. Спокойнее спать будете. Ну, ничего, скоро мы его сменим, я уже приглядел хорошего человечка. Так что, товарищ Александров, готовы снимать кинокартину «Этот котеночек»? Про Дукельского. Вот вам сюжет: Бывалова перевели руководить киноотраслью.