Александр Сегень – Кремлевское кино (Б.З. Шумяцкий, И.Г. Большаков и другие действующие лица в сталинском круговороте важнейшего из искусств) (страница 43)

— Все-таки не последние люди в нашей культуре. Что вы думаете, товарищ Шумяцкий?

— Брешут! — сердито ответил тогда нарком кино. — Глупейшая и безответственная брехня, товарищ Сталин. Ни солнце, ни натуру невозможно заменить. Я уже навел справки. Ильф и Петров английского не знают, к ним приставили переводчика Адамса, американца, который у нас восемь лет работал и был завербован органами, а также с ними крутился директор «Амкино» Берлинский, так вот, оба утверждают, что ни разу ни с кем эти гаврики о ненужности Киногорода не разговаривали. Вообще. То есть ни словечка.

— Так это что же? — рассердился Сталин. — Они мне, получается, набрехали? Пьяные, что ли, были? Кстати, я нередко по письму могу определить, брешет мне человек или правду пишет. И здесь я брехню почувствовал. А брехня иной раз бывает равносильна вредительству. За такое мы скоро по головке перестанем гладить, знаете ли.

И главный зритель так сверкнул глазами, что стало страшно. Шумяцкий уже тогда, в начале тридцать шестого, понимал, что Хозяин готовит большую чистку всего своего гигантского хозяйства, скоро, скоро полетят буйны головы. Не случайно ему приглянулся новый фильм Пырьева «Анна», где красавец Андрей Абрикосов, правнук мармеладного короля России, играл классового врага и диверсанта, которого в финале разоблачает любящая жена, а секретарь парткома говорит: «Он не только убил комсомольца, он еще и шпион и предатель нашего государства».

— Очень правильная и своевременная фильма, — похвалил тогда Сталин и предложил назвать не «Анна», а «Партийный билет».

А когда говорили о записке Ильфа и Петрова, Шумяцкий даже испугался за них, арестуют двух вралей: «Как это вы самому Сталину набрехали?!» И поделом будет!

— Это какие надо павильоны строить, чтобы натуру снимать! — все больше закипал Вулкан Виссарионович. — Величиной в километры? И все равно естественной натуры и солнца, леса, моря, гор и рек не создашь. Так у нас часто бывает. Увидят что-то из окна вагона и выдают за достоверность. Ну, а где вы выбрали место для Киногорода?

— В Крыму, — вздохнул Шумяцкий, боясь, что грузин обидится за свой Кавказ.

— Правильно, — не обиделся он. — Кавказ не годится.

— Да, там много осадков, — поддержал Микоян.

— Только не тяните с выбором места, планированием и стройкой, — слова Хозяина медом легли на сердце Бориса Захаровича. — Сообщают, что Муссолини обещал уже в следующем году открыть свой Киногород в Риме. Смотрите, обскачет. Есть у вас подходящие люди?

— Уже на днях планируем создать ячейку строительства.

— Действуйте, — поддержал и Орджоникидзе. — А то снова какие-нибудь знатные путешественники начнут опорочивать это дело. Благо склочничать всегда легче.

— Киногород им, видите ли, не нравится, — впервые вмешался в разговор четырнадцатилетний Вася. — Советскому Голливуду быть! И точка!

Словом, как все хорошо начиналось в марте тридцать шестого, и вот уже ноябрь тридцать седьмого, а Киногород все еще только в перспективе. Борис Захарович горько вздохнул, глядя на окрестности мыса Фиолент, где по плану территория Киногорода будет заканчиваться. Чем ближе подъезжали к Севастополю, тем больше небо обтягивалось тучами, что на языке кино предвещало начало каких-то неприятностей.

Вот и тогда, в марте тридцать шестого, едва Шумяцкий воспарил после беседы со Сталиным, Орджоникидзе и Микояном, как снова посыпались кляузы: отсутствие большевистской самокритики, самоуспокоенность, чрезмерно завышенная оценка своих успехов, увлечение солнечными киногородами наряду с отсутствием повседневной борьбы за выполнение плана, борьбы с недостатками и срывами в кинопроизводстве; Шумяцкий обещает сто фильмов, а выпускает сорок, да и качество большинства картин низкое, идейно-художественный уровень хромает, зазнайство и некритический подход к своей работе сквозит во всех выступлениях Шумяцкого… И писала, и писала губерния, хорошо еще, что Хозяин хоть и читал, но пока не реагировал. Сталин одобрил «Семеро смелых» и «Мы из Кронштадта», похвалил Бориса Захаровича, но в киноведомстве мало-помалу начались увольнения и даже аресты отдельных сотрудников, им вменялась недобросовестность, граничащая с диверсией на производстве.

^{Партийный билет № 2 члена ВКП(б) И. В. Сталина. 29 мая 1936. [РГАСПИ. Ф. 558.Оп 11. Д. 1292. Л. 2 об. — 3]}

Свое письмо о ненужности Киногорода Ильф и Петров не поленились разослать всем членам Политбюро, но Сталин благоволил Шумяцкому и убедил всех, что писатели-сатирики заврались. К тому же пырьевский «Партийный билет» вышел на экраны, и Хозяин снова расхвалил Бориса Захаровича. А вот на «Мосфильме» картину раскритиковали в пух и прах и постановили Пырьева с киностудии уволить. Пришлось режиссеру искать пристанища в Киеве и уже там начинать работу над новым фильмом.

Вышла вторая комедия Александрова «Цирк», вышел наконец многострадальный первый советский цветной фильм «Соловей-соловушко» Николая Экка. Умер Горький — нате вам сразу большую документальную ленту о жизни великого пролетарского. Разве плохи дела у нас в кино? Так нет же, Оргбюро ЦК ВКП(б) вынесло строгую оценку деятельности Шумяцкого, поставило ему на вид, приказало увеличить производство фильмов, объявило выговор. Бедного Бориса Захаровича бросало из тепла в холод, при том что в то лето стояла невыносимая рекордная жарища.

^{Кадр из фильма «Цирк». 1936. Реж. Г. В. Александров. [ГЦМК]}

Больше всего окрысился на него Отдел культпросвет-работы ЦК партии, выбрал его мишенью и лупил крупно-калиберными.

Началась гражданская война в Испании, Шумяцкий быстро отправил кинооператоров Кармена и Макасеева снимать хронику. Чкалов, Беляков и Байдуков совершили беспосадочный перелет из СССР в США, Шумяцкий организовал впечатляющие съемки их возвращения. А московский генпрокурор Филиппов обвинил наркома кино в сокрытии тайны настоящей фамилии Экка, поскольку режиссер на самом деле Ивакин и служил в Белой армии. И что теперь? Автора первой звуковой и первой цветной советской картины расстрелять?

Кляузы сыпались одна за другой: якобы Шумяцкий давно переродился, под его крылом обретались троцкисты-зиновьевцы; он не только потерял революционную совесть, но усыплял и притуплял эту бдительность у других коммунистов; он сумел разогнать ценных работников, а вместо них окружил себя беспринципными заклятыми врагами нашей страны, всякой швалью и отбросами, беспрестанно воспевающими его; а посему Шумяцкий превратился в тормоз развития советской кинематографии и дольше не может руководить этим важнейшим участком.

В это же время в одуревшей от жары Москве гремел политический процесс над троцкистами Каменевым, Зиновьевым и созданной ими враждебной группировкой, и Борис Захарович написал коллективное заявление от кинематографистов с требованием самой суровой расправы под названием «Несокрушимой стеной любви и преданности окружим нашего Сталина», первым поставил свою подпись, а уж к ней стали лепиться подписи других кинодеятелей: Эрмлера, Козинцева, Трауберга, братьев Васильевых, Юткевича, Эйзенштейна, Дзиги Вертова, Бабочкина, Довженко, Пудовкина, Гардина, Ромма, Александрова, Птушко, Барнета, Шуб, Москвина, Тиссэ и еще восемнадцати подписантов меньшей величины. И попробуйте мне не подписать, голубчики!

Эйзенштейн даже отдельную статью напечатал: «Покарать убийц!» Очень тогда Сергей Михайлович вошел в тему народного возмездия, работал над вторым вариантом фильма «Бежин луг» — на основе истории гибели Павлика Морозова, по фильму Степки Самохина. Первый сценарий написал бывший чекист Ржешевский, но, посмотрев черновой вариант картины, Шумяцкий пришел в негодование и произнес два слова, ставшие очень модными после того, как их в одной из своих речей сделал крылатыми Сталин:

— Социальный утопизм. — Он увидел одобрительную реакцию остальных участников просмотра и продолжил: — Причем социальный утопизм самого уродливого характера. Нужен новый сценарий и новый вариант картины.

Когда он доложил Сталину, тот даже не захотел смотреть:

— Поступайте, как считаете нужным.

Второй сценарий написал Бабель, и из московского пекла Эйзенштейн отправился в благодатный Крым снимать все заново.

А Каменева и Зиновьева, двух ближайших соратников Ленина, тем временем расстреляли. Когда их вели на казнь, Зиновьев рыдал, бросался на колени перед конвоирами, умолял устроить ему личную встречу со Сталиным, а Каменев сказал: «Перестаньте, Григорий, умрем достойно!»

В аппарате Шумяцкого тотчас выявили и арестовали с десяток троцкистов-зиновьевцев, а Борису Захаровичу снова поставили на вид его невнимательность и потерю бдительности к врагам народа. Ильф и Петров тут же нарисовались с новой статьей «Славный город Голливуд», где доказывали, что американский киногород так же далек от настоящего искусства, как обезьяна от человека. Но главное, время шло, а проекты Киногорода в Крыму по-прежнему так и оставались проектами.

С назначением Ежова на пост наркома внутренних дел террор, начавшийся при его предшественнике Ягоде, стал стремительно набирать силу. Сколько раз судьба Шумяцкого висела на волоске. Скольких людей арестовывали и расстреливали за какие-то мелочи, а на него выливали ведра помоев, где клевета мешалась с правдой, и он до сих пор цел и невредим, садится в самолет-лимузин, биплан П–5Л с двухместной пассажирской кабиной, но он в ней один, потому что у него телеграмма от самого товарища Сталина: «Необходимо ваше присутствие». Мотор чихает, пропеллер крутится, самолет начинает движение и взлетает, неся в пассажирской кабине не кого-нибудь, а важного государственного деятеля. Небо становится все более хмурым, прощайте крымская теплынь и радостное солнышко!