Александр Сегень – Филарет Московский (страница 49)
— Уберите истуканов, и я приду, — говорил он, уподобляясь святителю Митрофану Воронежскому.
Николай сердился, но больший его гнев был еще впереди. В 1834 году Москва украсилась Триумфальными воротами, воздвигнутыми на площади Тверской заставы главным архитектором Москвы Осипом Ивановичем Бове. Сооружение величественное и достойное памяти героев 1812 года, коим оно и было посвящено. Одно плохо — венчала сие превосходное сооружение статуя языческой богини Славы, несущейся на повозке, запряженной шестеркой резвых коней. Узнав об этом, митрополит Филарет заранее решил, что хотя пять лет тому назад он и освящал закладку арки, саму арку освящать не станет, покуда не снимут очередного истукана. Но в мае скончался Бове, а его соавторы — младший брат Михаил, Иван Петрович Витали и Иван Тимофеевич Тимофеев «из уважения к смерти главного архитектора» отказывались что-либо менять.
О том, что Филарету придется освящать Триумфальные ворота в таком, а не ином виде, святителю сообщил светлейший князь Петр Михайлович Волконский — министр императорского двора, генерал от инфантерии, герой войны 1812 года. Святитель Филарет впал в смятение. Он заявлял о том, что не может святить сооружение, украшенное языческим идолом, на что все вокруг, вздыхая, лишь разводили руками:
— Придется святить, владыко!
Тогда Филарет отправился в лавру к своему духовнику и прямо сказал:
— Как ты скажешь, так и сделаю.
— Не святить, — ответил Антоний.
— Будет скорбь.
— Потерпите.
Но как открыто заявить о своем отказе царю? И святитель Филарет решил отвечать Николаю как-нибудь иносказательно. Трудно судить, хорошо ли у него это вышло или не очень хорошо.
Пришло время торжеств, 8 сентября Филарет встречал государя перед Успенским собором Кремля речью, в которой сравнивал Николая Павловича с благочестивейшим израильским царем Иосафатом:
— Так на необъятном расстоянии времен и мест виден опыт одной и той же истины, что пути благочестивых царей имеют сходное между собой направление, потому что их направляет одна невидимая рука; потому что сердце царево в руце Божией. Посему пред сим святилищем Божиим приветствуем тебя, благочестивейший государь, не только по чувству любви радостным, но и по чувству благоговения священным приветствием:
Через несколько дней на Троицкое подворье прибыл дежурный флигель-адъютант с вопросом к митрополиту:
— Государь велел спросить: какое время будет угодно его высокопреосвященству назначить для освящения Триумфальных ворот?
Ответ Филарета оказался весьма странным:
— Слышу.
Флигель-адъютант не понял и переспросил.
— Слышу! — уже сердито ответил владыка.
— Так что же мне передать-то его величеству? — изумлялся царский посланник.
— А то, что слышали, то и передайте, — сказал святитель Филарет.
Когда Николаю сообщили, он некоторое время недоуменно размышлял, затем вспыхнул от гнева:
— А, так… Я понимаю… Приготовьте лошадей, я сегодня же покидаю Москву!
И уехал. А Филарет, еще более огорченный, вновь приехал в лавру.
— Вот какая скорбь пришла!
— Это и прежде было видно, — ответил Антоний.
— Да уж хорошо ли я поступил? Раздражил государя. Я не имею достоинств святителя Митрофана, — вздохнул Филарет.
— Да не берите их на себя, а помните, что вы епископ христианский, пастырь Церкви Христовой, которому страшно одно — разойтись с волею Иисуса Христа.
Об этом разговоре и о предыдущем приезде митрополита преподобный Антоний потом написал в своих воспоминаниях. Филарет так переживал, что захворал. На другое утро он прислал за Антонием. Тот испугался, думая, что святителю стало хуже. Однако, придя на зов, увидел Филарета веселым и бодрым и сам заулыбался.
— Что ты? — спросил Филарет.
— Да виден орел по полету.
— Пойдем, поблагодарим преподобного Сергия. Он мне явился чувственным образом. Я заснул, а был уже час пятый, как послышался шорох в двери. Я чуткий, проснулся, привстал. Дверь, которую я обыкновенно запираю, тихонько отворилась, и вошел преподобный — старенький, седенький, худенький и росту среднего, в мантии без епитрахили — и, наклоняясь к кровати, сказал мне: «Не смущайся, все пройдет». И скрылся. Спасибо тебе, Антоний, ты говорил мне против всех.
Утешительные слова преподобного Сергия вскоре сбылись. Триумфальную арку без особо пышных торжеств освятили военные священники. А государь, как оказалось, уехал не насовсем. Он отправился по Подмосковью, посетил и Троице-Сергиеву лавру, затем вернулся в Москву. При общении с митрополитом он делал вид, что ничего не произошло, восхищался тем, в какое превосходное состояние приведена лавра. Филарет же старался показать, что остается для помазанника Божьего любящим архиереем. В апреле этого года исполнилось шестнадцать лет наследнику престола Александру Николаевичу, а в те времена сей возраст считался совершеннолетием. Еще весной 1834 года Филарет сочинил чин богослужения на случай присяги наследнику цесаревичу. Об этом у Пушкина в дневнике можно прочесть: «Праздник совершеннолетия совершился. Я не был свидетелем. Это было вместе торжество государственное и семейственное… Всегда много смешного подвернется в случаи самые торжественные. Филарет сочинял службу на случай присяги. Он выбрал для паремии главу из Книги Царств, где между прочим сказано, что
В октябре, встречая царя и наследника в Успенском соборе Кремля, митрополит Московский приветствовал их:
— Благочестивейший государь! Столица, радующаяся при одной мысли, что ей даровано быть колыбелью твоего первенца, естественно, с живейшею радостью видит в год совершеннолетия того, которого приняла она в день рождения от самого недра благочадныя матери. Радость сия возвышается и еще — восхитительною мыслью, что твоя любовь дарит нам ныне сию нечаянную радость.
Болезни преследовали святителя Филарета, он просил у государя разрешения в грядущую зиму не приезжать в Петербург на сессию Синода, и Николай разрешил ему это, что свидетельствует о заботливом отношении царя к митрополиту Московскому и противоречит утверждениям некоторых исследователей, что в это время царь очень не благоволил к нему. В ответ Московский Златоуст в своем слове на день тезоименитства императора 6 декабря говорил о том, как добросердечный царь заботится о больных своих подданных. Начав с того, что великий государь получает прозвище народопобедителя, если побеждает народы, руководствуясь «троякою силою: мудрости, могущества и любви», он перешел к теме попечения о больных:
— Последуем, братия, христианскому движению сердца царева и помыслим о том особенном роде человеколюбия, который имеет предметом болящих… При посещении больных неразлучною спутницею должна быть любовь христианская…
В зиму 1834/35 года на Москву снова напала эпидемия. На сей раз, по всей вероятности, это был грипп. Филарет писал, что половина жителей Москвы болеет и что болезнь, как и холера, пришла с востока, но о страшных делах нового поветрия не говорилось. Значит, если кто-то и умирал, то в небольших количествах. Болел и сам митрополит. Вот почему в его проповедях того времени много о врачах и болезнях. И о том, что все болезни суть последствия грехов. Даже Рождественское слово не обошлось без этого:
— Почему нужно нам знамение радости? — Потому что у нас недостает радости. Почему нам потребен Спас, Христос Господь? — Потому что мы страшимся погибели. От чего же недостаток радости, от чего страх погибели? От того, что мы находимся в удалении от жизни Божией; от того, что живем в растлении греховном. А если так, то не доброе ли знамение, что родившийся нам Спас начинает показываться там, где оказалось первое наказание греха, по изречению Судии:
Проповедь Филарета на праздник Благовещения 1835 года почитается в филаретике[9] как одна из его лучших. Хотя трудно выделять среди его проповеднического наследия, что лучше, а что хуже. В каждой его проповеди находишь жемчужные россыпи слов и мыслей. Благовещенское слово 1835 года — очередное, но и не лишнее архипастырское свидетельство о том, что зачатие Богородицей Сына Божия есть главнейшее событие всей мировой истории, расколовшее летопись человечества на до и после Христа. Тем не менее, вопреки очевидности, люди в большинстве своем не признавали и не признают этой истины.
— Вопреки усилиям мира тайна Бога во плоти превратилась, как я уже сказал, во всемирную славу. Но и теперь сколько еще людей, которые или не познали сей тайны, или, познав, не приняли! И что еще прискорбнее, даже между теми, которые получили оную по наследству от отцов и праотцов, или остаются, или вновь являются такие, которые не знают, что делать с сею непонятною тайною; спрашивают, то с любопытством, — почему для спасения человеческого рода употреблено столь необычайное средство — воплощение Божества; то с сомнением, — неужели без сего невозможно спасение человека. А где любопытство, там еще нет чистого ведения; где сомнение, там еще нет полной веры.