Александр Сегень – Эолова Арфа (страница 78)

Морис рассказывал много интересного, такого, чего нигде не прочесть, он добровольно стал путеводной звездой Незримова, и именно он в один из первых же дней навел режиссера на очень важную мысль:

— Бедный Ленин не хотел возвращаться в Россию.

— Когда? — спросил Эол Федорович.

— В семнадцатом году, — грустно сказал писатель и добавил с душевным нажимом: — В году моего рождения.

Так вот в чем все дело: мальчику не давала покоя мысль о том, что он родился в поворотный год мировой истории. И при этом в стране, откуда Ленин отправился эту историю переворачивать и творить. Немудрено, что Морис всю жизнь посвятил изучению жизни Ленина. И при этом считал вождя мирового пролетариата святым мучеником, положившим себя на алтарь революции.

И все мгновенно закрутилось — вот она, ключевая точка сюжета! Тут и любовь, и жертва, и свершение всех мечтаний, и крушение всех надежд. После поражения революции 1905 года Ленин разуверился в возможности увидеть новое, победоносное восстание, которое сокрушит старый мир и откроет дорогу новому. Он привык к мысли, что ему, как многим его предшественникам, Плеханову в первую очередь, придется жить-поживать в Европе, занимая в общем-то удобную позицию: эх, если бы сложились все предпосылки, я бы стал во главе восставших масс, победил и возглавил огромную Россию, но, увы, не пришлось, и я вынужден прозябать в швейцариях, приготавливая почву для будущих, более счастливых борцов.

К тому же в личной жизни Владимира Ильича все тоже сложилось неплохо. Прочный треугольник: спокойная и надежная жена, он, пылкая и неугомонная подруга. Оставалось выяснить одно: была ли эта француженка его любовницей. Выяснить или доказать самому, что была. Сведений о ней не так уж много, но и их достаточно, чтобы склонить чашу весов на нужную сторону.

И все же что это за странные птицы, похожие на уток? Но явно не утки, потому что когда встают на лапы, эти лапы очень смешные, как у кур, только еще разлапистее, и когда эта чернушка стоит, то вылитая избушка на курьих ножках. Мианцола сказал, что по-французски они называются «foulque», по-итальянски «folaga», а по-немецки «Wasserhuhn». Последнее слово легко переводилось как водяная курица, а первые два объяснил словарь. Не утки и не куры, а — лысухи. Название происходит от белого кожаного надлобья, своеобразной залысины. В профиль точь-в-точь Ленин!

— Что-то я не вижу сходства.

— Да приглядись же, Марфуня! Клюв как бородка клинышком.

— Вообще-то да, что-то есть. Смешно.

— А эти лапы, я прочитал, у них называются фестончатыми, и фестоны считаются лучше, чем перепонки у лебедей и уток.

— Так вот что ты читаешь там у Кальвина?

«Сходить к Кальвину» у них означало «в библиотеку Женевского университета».

— Пуркуа па? Возможно, и Ленин интересовался лысухами. Кстати, одного из иерусалимских королей звали Фульком. Это было распространенное имя. Стало быть, люди уважали лысух за их пронырливость. И Ленин был пронырливым. Вылитая лысуха. Посмотри, посмотри!

Арфа смеялась, ей нравилось, что ее муж, получив, можно сказать, важный государственный заказ на создание очередного шедевра ленинианы, относится к своей работе весело и почти беззаботно.

Итак, француженка. Элизабет д’Эрбанвилль. Дочь оперного певца и комической актрисы, тоже певицы. Родилась в Париже через четыре года после появления на свет Ленина. Когда умер отец, тетка забрала ее и сестру в Москву, где преподавала музыку и французский язык у богатеньких. Так Элизабет стала Елизаветой, а поскольку отца ее звали Теодором, то с возрастом — Елизаветой Федоровной. Сестры д’Эрбанвилль ошеломительной красотой не отличались, но чем-то, черт возьми, могли увлечь мужиков в свои сети, и обе весьма неплохо устроились, выскочив замуж за сыновей купца первой гильдии Евгения Арманда, тоже выходца из французов. Рене выскочила за Николая Евгеньевича, Лиза охомутала Александра. Любовь не любовь, но за девять лет родила мужу Сашу, Федю, Инну и Варю.

На вопрос, когда Элизабет стала Инессой, даже Мианцола не мог дать вразумительного ответа. Его версия казалась неубедительной: мол, в те времена в Москве всем заправлял родной дядя царя великий князь Сергей Александрович, и большой популярностью пользовалась его жена — великая княгиня Елизавета Федоровна, ярчайшая представительница высшего сословия, и якобы Лиза д’Эрбанвилль уже тогда возненавидела русский монархический строй, не захотела носить такое же августейшее имя-отчество и назвалась Инессой, типа, мол, я Елизавета Федоровна, но иная. Версия красивая, но сомнительная.

Как бы то ни было, но у этой женщины известны несколько имен: Элизабет д’Эрбанвилль, Елизавета Федоровна Арманд, Инесса Арманд, да еще и литературный псевдоним Елена Блонина. В русском мире она стала известна еще задолго до знакомства с Лениным, когда обратила всеобщее внимание на свои свободные взгляды. В двадцать восемь лет она ушла от мужа к его родному восемнадцатилетнему брату Владимиру и родила от него Андрюшу. Вот Владимир-то и увлек Инессу в революцию, познакомил с эсерами — в ущерб себе: заразившись пламенными идеями, она стала читать запрещенные книги, а познакомившись с книгой Ленина «Развитие капитализма в России», заочно влюбилась в автора и стала большевичкой.

— Срочно едем на похороны зятя и дочки! — кипел Незримов, с головой окунувшись в шекспировскую драму «Владимир и Инесса».

— Но это же Париж, а у нас завтра отъезд в Берн.

— Из Берна как раз легко добежим до французской границы.

Узнав о том, что Ленин и Инесса впервые встретились на похоронах дочери Маркса Лауры и ее мужа Поля Лафарга, режиссер воспламенился увидеть сию сцену, мало того, быть может, даже подглядеть, где и как они приняли цианистый калий.

— Потрясающе! Они договорились не встречать старость. Лафаргу было шестьдесят девять, Лауре шестьдесят шесть. Давай тоже так договоримся?

— Давай нет. Лично я очень хочу встретить старость вместе с тобой. Дожить до золотой свадьбы. К тому же ты хорош гусь — я буду моложе тебя на семнадцать лет!

— Вообще-то да... С моей стороны некрасиво. Ладно, отменяется цианистый, золотая так золотая.

Берн поразил еще больше, чем Женева. хотя здесь не оказалось лебединого озера, но всюду возвышались фонтаны с забавными раскрашенными статуями Ганса Гинга — волынщики, знаменосцы, стрелки, воины, даже один пожиратель непослушных детей; всюду висели красочные флаги всех швейцарских кантонов и ремесленных цехов, словно здесь прошел праздник, а эти полотнища забыли убрать; кружил голову крутой обрыв над Беренграбен, Медвежьим оврагом, где река Ааре делает чуть ли не петлю Нестерова.

Мианцола привез их в Берн на своей зеленой «Богине» и поселил в малюсенькой квартирке на Миттельштрассе, а сам вернулся в свою Женеву. Объект наблюдения имел в Берне аж целых семь адресов, расположенных в одном районе неподалеку от Бремгартенского кладбища, но Эол и Арфа на неделю вообще почти забыли про Лысуху, как они его со времен Женевского озера стали именовать, или, для большей конспирации, Фульком.

— Хорошо он устроился, наш Фульк, жил себе во Франции, в Швейцарии. куда ни плюнь, всюду его адреса. Нам бы с тобой так пожить, да не по недельке.

— Смотря кому завидовать, иные за всю жизнь в этих краях не побывают, как мы с тобой. Бедняга Конкистадор, злится, что меня сюда отправили с тобой, а не с ним.

— Ага, чтобы нашей чешской писательнице еще лишний повод...

— Эх, надо мне для приличия и здесь в библиотеке побывать хотя бы.

Но Эол уже накручивал сам нить на нить будущей основы сценария, который затем виртуозно отработает Ньегес. Главное им подарил Мианцола: Лысухе не хотелось ехать в страшную и опасную Россию из спокойной и прекрасной Швейцарии, он мог еще сто лет копаться в библиотеках, писать статьи, книги, мемуары, руководства к действию, жить с надежной Надюшей и откусывать шоколадные куски счастья с неугомонной Инессой, справа жёнка, слева француженка, а тут — на тебе, скинули царя Николашку, извольте пожаловать, возглавлять, руководить, вести за собой.

Конечно, все не так просто, ведь он и впрямь стремился к власти, к революции, к победе, к своим изображениям по всей России, но уже хотел оттянуть это сомнительное счастье, которое и впрямь погубит его, за семь лет свалит в моги... простите, в мавзолей. Но именно этого ключевого момента жизни Ленина еще никто не касался, даже не думал прикоснуться, как к ядерной кнопке.

Главное, пройти по тончайшему льду, оставить загадкой, что именно и на каком языке шептала ему француженка, когда у них было это самое, и было ли у них это самое вообще. Получится виртуозно: не доказать ни того ни другого. Все на взглядах, без единого поцелуя и уж тем более без пододеяла. Чтобы на разрыв сердца, с того самого мгновения, как они увидели друг друга на кладбище Пер-Лашез, где двое умерших любящих уходили под землю, а над разверстой могилой бросила ростки новая любовь.

Он говорит, она слушает и пламенеет от восторга, смотрит во все глаза, полные разгорающейся любви. Потом она говорит, и он точно так же смотрит на нее, шалея от счастья, что наконец-то встретил женщину, которую по-настоящему полюбил.

Итак, встреча на кладбище, на француженке пронзающее взор ярко-красное перо на серой шляпке. И вся одежда серая, только это перо привлекает взгляд. Здесь никакой «шостки», только «кодак»! Что? Бондарчук «Войну и мир» на «шостке» крутил? Извините, то Кутузов, а тут Ильич! Итак: вы тот самый Ленин, которого я уже так давно люблю... Плохо? Хрен с ним, Сашка Ньегес гениально придумает первую фразу.