Александр Сегень – Эолова Арфа (страница 64)

— Кстати, скажи Ильинскому, что не ты написал «Враги сожгли родную хату».

— И не подумаю. Пусть заблуждается.

— Может, и «Катюшу» ты написал?

— Может, и я.

— Саша!

— Что, Миша?

— Айда намахнем по рюмашке.

Так они обычно фехтовались при личных встречах, а потом шли, обнявшись, выпивать и задушевно беседовать.

Суббота еще не считалась выходным, но главный редактор «Нового мира» по субботам имел льготный, так называемый библиотечный день, и вечером в пятницу время от времени его привозили во Внуково никакошенького, к субботнему утру он трезвел и отправлялся на Красную Пахру. Нынче как раз звенело птичьими голосами такое утро. После того как Трифонович отказался поставить подпись под приговором проклятым диссидентам Даниэлю и Синявскому, его взялись основательно скоблить в прессе, и сорокаградусная утешительница стала чаще забрасывать его во внуковское убежище.

Из ворот дачи выехала бежевая «Волга» с шашечками на боках.

— Это за мной, — сказал Твардовский, помахал рукой и сел в такси.

Режиссер собрался идти дальше, но...

— Незримов! Эол Федорович! — окликнул его знакомый голос. Подбежал худущий таксист. — Не узнаёшь, режиссер?

— Юра? Сегень? — изумился потомок богов, припоминая, как он играл мнимого калеку в «Не ждали», заворачивал внутрь ушные раковины, и они держались диковинным образом внутри.

— Не забыл! — Рукопожатие. — А я вот теперь таксую.

— А как же...

— Актерская судьба? Не сложилась. Кроме тебя, никто больше не звал. Семья, кормить надо, подался в таксопарк. А вчера вот Александра Трифоновича привез, а он меня к себе затащил, я и заночевал у него.

Попрощавшись с артистичным таксистом, режиссер двинул кости дальше, мечтая не увидеть Индиго. Но «москвич» оказался тут как тут, а значит, Ника-клубника тоже тут, не дежурит в своем Склифе.

— Так откуда зажигалочка? — пробормотал Незримов, припомнив, как по возвращении из Египта он однажды полез под кровать за удравшим от него тапочком и обнаружил там чужеродный предмет.

Глупая чиркалка стала жертвой того, что во время уборок квартиры полнотелая Вероника Юрьевна ленилась и далеко не каждый раз уничтожала подкроватную пыль.

— Это что?

— Зажигалка, если я не ошибаюсь. Ты что, начал курить?

— Я нет. А ты?

— Дура я, что ли?

— Тогда откуда она взялась у нас под кроватью?

— Мне почем знать? Я тебе такой же вопрос могу задать. Кто-то из твоих друзей уронил. Испанец, к примеру, он же курит.

— Сашка не был у нас в гостях больше года. Ты что, с тех пор не выметала из-под кровати?

— Да не помню, что ты пристал!

— Нет, я понимаю, если бы это на Большом Каретном, там Кочарян небось каждый день по сто зажигалок отовсюду выметает. А у нас гость вообще как снег на Занзибаре. Кто к тебе приходил, когда я в Египте околачивался?

— Подруги из института, к примеру. Галка и Светка курят. Дай, я им верну. Ну что ты на меня так смотришь? Давай отпечатки пальцев у них возьмем.

Вот, собственно, и всё. Не прибегать же и впрямь к дактилоскопии подруг, а также всех сотрудников и пациентов великого Склифа. Действительно, Галка и Светка могли уронить, клубника отнесла и доложила, что зажигалка Галкина, но почему-то эта галка-зажигалка зажгла в нем тогда ревнивое подозрение, которое он гасил об то утро, когда, проснувшись, увидел копну черных волос восточной красавицы. Сам-то хорош, а жену обвиняет! И когда она Платона рожала, он что делал в Китае? Не помните? А вы вспомните, Эол Федорович, вспомните!

Но теперь, готовясь к сражению, Эол не вспоминал ни китайское, ни египетское, ни иные свои похождения, а размышлял о том, что у него есть в запасе козырная разрывная пуля, бомба-зажигалка. Ну-с, за Родину, за Сталина!

— А вот и наш папочка! — притворно радостно пропела Берлинская стена.

— Папа! — искренне радостно бросился на шею отцу Платоша.

Хорошо, что рабочие еще не прибыли. Дачу уже замыкал в свои объятия двухметровый молоденький забор, зеленел тиной прудик, естественная граница с дачным участком, недавно купленным приятными и весьма интеллигентными соседями по фамилии Циркуль, о чем Твардовский сказал со смехом то же, что Адамантов: «Кажется, Чехов говорил: “Нет такого предмета обихода, который бы не пригодился еврею для фамилии”».

Не хотелось, чтоб сегодня Циркули стали зрителями древнегреческой трагедии.

— Поздравляю с днем рождения!

— Футбол! Я как раз мечтал! Ты там в Ленинграде смотрел Англию?

— Смотрел, — зачем-то соврал изменщик-отец. На съемной ленинградской квартире телевизор стоял, но почти не жил, Эолу и Арфе во второй половине июля было как-то не до футбольного чемпионата мира, знаете ли.

— Везет! А мы тут на даче только по Аладдину слушали. Жаль наших, скажи? Всех раскокошили — и Корею, и итальянцев, и Чили, и венгров. А немцам в полуфинале... Обидно! Скажи?

— Очень обидно.

— Папочка, ты к нам насовсем? Или обратно в дружную ленинградскую семью? — В голосе Вероники Юрьевны чувствовался ядерный запас, ждущий, когда боеголовка достигнет вражеской цели.

— Съемки еще не окончены, я только на день рождения и вечером обратно на поезд, — ответил Эол Федорович, готовый к неизбежной бомбардировке.

— А ко мне сегодня новые друзья придут — Володя и Игорь. — Платоша так сиял, что отцовское сердце сжалось от боли. Как мало он уделял внимания сыну и как теперь захотелось общаться с ним. Одиннадцать лет назад он родился, когда Незримов околачивал китайские груши. И вот теперь он стоял перед ним, уже такой взрослый и еще такой ребенок.

— Между прочим, ты там свое кино крутишь вдали от семьи, а не знаешь, с кем твой сын теперь дружит. Володя — это тебе не просто Володя Ильинский, а сын самого Игоря Ильинского.

— Ух ты! — восхитился Эол, вновь ненадолго ставший отцом Платона.

— Он битломан, у него настоящие «Плиз, плиз ми», «Хелп», «Раббер соул», будем сегодня весь вечер слушать.

— И прическа настоящая, как у битлов, — добавила Вероника вполне дружелюбно, без ядерного запаса. — А спроси, кто такой Игорь.

— Кто такой Игорь?

— Внук самого Громыки!

— Министра иностранных дел?

— Вот именно. Володе четырнадцать, Игорек на год моложе нашего Платоши. И, представь себе, оба знают, кто такой Эол Незримов, смотрели твои фильмы. — Эта все еще жена говорила таким голосом, будто не она в Ленинград пробиралась болотами, горло ломая врагу, не она кричала «Бей режиссеришку! Бей дрищуганку!», не из ее руки прилетела граната из-под жигулевского. Но когда сели завтракать, он на всякий случай только запивал чай бутербродами с докторской, которую Платоша мог есть тоннами, отчего его фигура уже начала путь к мамашиной. Когда же она похвасталась появившимися подберезовиками и предложила супцу из них, Незримов чуть не крикнул, что вообще-то сыт.

— А, ну да, тебя, наверное, там лучше кормят, чем я, — тихо произнесла Вероника Юрьевна.

— Где там? — навострил ухо Платоша.

— В Ленинграде, где же, — столь же зловеще ответила она. — В колыбели всех революций. Включая эту.

В тот же день, когда выписывается Назаров, является капитан Коршунов и сообщает о гибели Ляли Пулемет.

В этот момент фильма как по мановению руки звукача стоящая у окна эолова арфа вновь заговорила, взволнованно выговаривая свои непонятные слова, полные какой-то душевной муки.

На лице Шилова потрясение, мука. Он видит смеющееся лицо Ляли. Редкий в фильме флешбэк: разные сцены пребывания Ляли Пулемет в госпитале. Перед Шиловым снова Коршунов. Отвернувшись к окну, он боится разрыдаться. Шилов спрашивает, как все произошло. В составе разведгруппы боец Валерия Лихачева была заброшена в ближайший тыл врага и в рукопашной схватке убита.

Арфа не умолкала, ветер дул, и она говорила, говорила, не то что-то страдальческое, не то зловещее, не то колдовское.

В сценарии у Ньегеса гибель Ляли предлагалась воочию как вершина наивысшего драматического накала, но режиссер безжалостно вычеркнул эпизод.

— Да ты что, Эол! — возмущался испанец. — У нас вообще тогда войны не останется.

— Останется. Сражения это только сердце войны, а у самой войны есть еще все остальные органы, руки, ноги, голова.

— Ж...а. Интересно, что является ж...ой войны? — злился Матадор.

— Не остроумно и глупо ты сказал. И знаешь, Санечка, я давно хотел сказать тебе, что собираюсь впредь снимать совсем другое кино.

— Да? Какое же? Без меня, что ли?