Александр Сегень – Эолова Арфа (страница 60)
— Куда?
— Там видно будет.
Он повел ее по Кировскому проспекту, уже зная, где пройдет их первая ночь.
В ординаторской Шилов отдает медсестре Марине собранный по пять граммов хлеб, та смотрит, не веря глазам. Недавно она потеряла карточки, и вот в больнице раненые собрали ей по чуть-чуть, а получилось много. Марина отходит в сторонку, становится спиной к Шилову и ест, плечи у нее вздрагивают, потому что она опять плачет.
Вот эту Марину он и наметил для Марты поначалу — попробовать, как получится. И думал об этом, когда тащил ее, замерзшую на холодном невском ветру, не куда-нибудь, а на «Ленфильм». Знал, кто сегодня дежурит и пропустит.
— Ефимыч, с меня завтра причитается.
— Трехзвездочного армянского.
— Пятизвездочного и две!
— Лады, тов реж, тебе твой павильон?
— Нет, мне бы что побогаче.
— «Снежную королеву»? Или «Три толстяка»?
— Давай «толстяков», там дворцовые апартаменты.
Фильм «Три толстяка» по сказке Юрия Олеши на «Ленфильме» снимал Алексей Баталов с собой, родимым, в главной роли гимнаста Тибула. В павильоне, незаконно предоставленном дежурным Ефимычем, Эола и Марту встречали бутафорские интерьеры дворца, и, уже не преодолевая сопротивление и не сопротивляясь, истомленные долгими и бесконечными поцелуями, Эол и Марта бросились в широкую кровать наследника Тутти, застеленную кружевным постельным бельем, и в ней наконец стали любовниками. У Эола от сильного возбуждения в первый раз получилась стремительная короткометражка и лишь со второго — полноценный фильм. Он не удивился, что Арфа оказалась девственной, и был этим тронут. Конфузно, завтра будут гадать, как это белое постельное знамя превратилось в японский флаг, хоть и с очень маленьким красным солнышком. Да мало ли. Погадают и поменяют белье. Но нет, Марта уперлась:
— Так нельзя оставлять. Стыдно же.
На столике рядом с кроватью Эол увидел ножницы, видимо забытые тут гримером. Схватил и — чик, чик, вжик! — вырезал из большого полотнища маленький флажок, будто намеревался идти на улицу встречать кортеж приехавшего в город на Неве японского императора Хирохито, хозяина десяти добродетелей и повелителя четырех морей. Сложил флажок как носовой платок и сунул себе в карман, чтобы потом беречь всю жизнь.
А Марту Валерьевну всю жизнь потом жег стыд за эту Японию, в отличие от Эола Федоровича, для которого главное — до чего романтично: первая ночь в бутафорском дворце на «Ленфильме», но не на бутафорской, а на настоящей огромной кровати! Уши полнились сладостью, когда в темноте звучал ее волшебный голос, ее признания в любви и сладкие стоны. Эол потерял голову.
Наутро он чувствовал себя как пьяный. И это так хорошо. Накануне летние натурные съемки окончились, следующие только осенью и зимой, павильонные завтра, и сегодня можно отдыхать, наслаждаться жизнью, любовью, счастьем, свежим ветром новизны. Поспали всего часок, и около пяти Ефимыч разбудил, выпроводил. Сонные и счастливые, они вышли в остаток белой ночи и снова побрели по прекрасному городу. Говорить не хотелось. Но она все-таки спросила:
— Надеюсь, ты не каждую ночь прибегал к услугам Ефимыча.
— Как ты можешь! Просто другие пользовались и мне рассказывали. Клянусь! Да я и не ходок вообще-то.
— Ладно, поверим.
Они успели застать возвращение Кировского моста из легкомысленной вертикали в деловую горизонталь. Пешком проделали ночной путь в обратном направлении и к семи вернулись в гостиницу. Гестаповку сменила приветливая женщина:
— Это ваша супруга? Какая хорошенькая! Уж на премьеру не забудьте позвать, товарищ Незримов.
— Вот она бы вчера тут дежурила, — проворчал он, а Марта возразила:
— Тогда бы не получилось белой ночи, поцелуев, романтического свидания в постели наследника Тутти.
Они завалились в его сорок первый номер и проспали до полудня, потом обедали в «Астории», пили шампанское, собрались гулять, но вернулись в номер и уже не выходили из него до завтра.
Назавтра он познакомил съемочную группу с новой актрисой, попросил Жжёнова разыграть сцену с хлебом, у Марты все получилось с лёту.
— Отлично, утверждаем! Хотя нет, постойте, кто у нас на Лялю Пулемет? Губанова? Вот она будет Мариной.
— После «Первого троллейбуса»? Откажется, — возразил ассистент Володя Быков.
— Не откажется. Мы Марину допишем. Саня, допишешь Марину?
— Как скажете.
— Эол Фёдыч... — Быков отвел Незримова в сторонку. — Губанова фактурнее, красивее. А эта...
— Эта мне нравится, — перебил режиссер своего ассистента. — Я все сказал. И не ори на меня, понял?
— А я и не ору.
— Снаружи не орешь, а внутри орешь.
Ира Губанова, прославившаяся в фильме «Первый троллейбус», не отказалась. Актеры вообще только в исключительных случаях отказываются даже от самых малейших ролей. А Марта Пирогова так лихо справилась с ролью Ляли Пулемет, что восхитила всю Эолову команду, а потом и советских зрителей.
Забавно, поначалу Коногонова играл актер Збруев, он тогда же на «Ленфильме» снимался у Герберта Раппапорта в «Двух билетах на дневной сеанс», но когда Незримов вспомнил, что по сценарию танкист должен целовать Лялю Пулемет в губы, он решил сам сыграть эту роль. Благо Збруева пока с забинтованным лицом сняли.
— А теперь, когда разбинтуют, там окажусь я.
Саша Збруев на всю жизнь обиделся на Эола:
— Чтоб ваш «Голод» черти съели!
С замиранием сердца Марта Валерьевна приближалась к тому месту «Голода», когда она впервые появляется в кадре. Не выдержала и приостановила просмотр. Взглянула на мужа, по-прежнему сидевшего неподвижно, с гордо запрокинутой головой.
— Пора показать, любимый, что я купила тебе в подарок к сегодняшнему дню. Ведь сегодняшний день уже начался. Пятьдесят лет со дня нашей свадьбы, дорогой.
Она отправилась в кладовку, куда он давно уже не заглядывал и где до поры скрывалось настоящее произведение искусства. Пора наступила, Марта Валерьевна не без труда вытащила и внесла на показ мужу высокий картонный ящик, в котором что-то нежно и боязливо позвякивало.
— Вот, мой дорогой, это подарок тебе от меня.
Она раскрыла коробку и бережно извлекла из нее нечто похожее на манекен, некий каркас, подобный стройной девичьей фигуре, составленный из множества объединенных в едином ансамбле струн.
— Угадай, что это. Представь себе, это такая эолова арфа. Мне изготовил ее замечательный умелец Жихарев. В мастерской с поэтическим названием «Дыхание». И не где-нибудь под Парижем, а в нашей подмосковной Субурбании, в поселке Толстопальцево. Представь себе!
Она подняла шедевр Жихарева и поднесла его к раскрытому настежь окну.
— Жаль, сегодня совсем нет ветра. Ну ничего, рано или поздно он подует, и ты услышишь, как она звучит. Она тебе нравится? Правда, похожа фигурой на меня? То-то же, Ветерок. А не намахнуть ли нам шампанского?
Она достала из холодильника бутылку и два бокала, умело откупорила, выстрелив пробкой в окно, но не пролив ни капли, а лишь выпустив скромного джинна — легкий дымок из горлышка, налила в бокалы, один поставила на маленький столик перед мужем, другой выпила залпом:
— За наш день! За золотую свадьбу!
Вернулась к экрану и включила фильм дальше. Тотчас же вместе со своей героиней она вновь оказалась на экране, в заснеженном поле. Это уже на зимних натурных съемках снималось, в декабре, в кровавом снегу лежит раненый капитан-лейтенант батальона морской пехоты Сойкин, и она спешит к нему. Сбивчиво спешит успокоить.
Перед Мартой Пироговой в первой же ее роли встала сложнейшая задача: Лялю прозвали Пулеметом за то, что она всегда тараторит, и следовало одновременно и тараторить, и очаровать зрителя своим голосом и манерой говорить. Дебютантка справилась с задачей на все пять. Вот она тащит Сойкина по снегу и без умолку говорит ему что-то успокоительное. А потом нападают немцы, Сойкина добивают, а Ляля отстреливается, в нее попадают пули. Тут появляются наши морпехи — Вострецов, Арбузов и Поспелов, стреляют по немцам, немцы валятся.
Шилов и Николаев в операционной осматривают только что доставленную Лялю. Она смотрит на врачей с мукой в глазах, чуть слышно стонет, пытаясь сдержать более тяжкие стоны. Шилов констатирует легкие поверхностные ранения лба и живота, тяжелее раны в оба плеча.
— Эк как тебя, малюсенькая, перекрестило! — говорит Николаев.
— Надо же, такие ранения, а она терпит, не стонет!
— Братишка! Я из батальона морской пехоты!
Входит медсестра Энгель. Ей:
— Готовьте к операции!
Шилов обходит пациенток, подходит к Ляле Пулемет. У той руки и лоб забинтованы.
Марта Валерьевна уже с первых минут появления на экране не смотрела фильм, а участвовала в нем, снова молоденькая и озорная, как ее героиня. Нормально мои дела. Я, знаете ли, по госпиталям валяться не намерена. Когда можно будет на фронт? Гляньте на нее! На фронт! А что вы смеетесь? Где тут комедию показывают? Я что-то не вижу. Да вы, уважаемая Валерия Лихачева, и есть настоящая комедия.
— Стоп! Снято! Ну что, Володя, съел? Губанову ему! Отлично играет наша новенькая?
— Не стану спорить, Ёл Фёдыч, у вас чутье на то, кому кого играть. Отлично сыграно.
— А вы что скажете, Григорий Терентьевич?
Все глянули на Шипова. Прототип Шилова и главный консультант фильма при любом удобном для него случае являлся, следил за съемками, делал замечания и указания: да вы не так скальпель держите, Господи ты Боже мой, нет, малюсенькие, трепанация не так производится, — но в целом выражал удовлетворение. А сейчас все впервые увидели его слезы: