Александр Сегень – Эолова Арфа (страница 57)

— Перестаньте немедленно!

— Я серьезно.

— Еще одно такое слово, и я уйду.

— Я хочу, чтобы вы вошли в мое кино.

— Сниматься или только озвучивать?

— И то и другое.

— У меня внешность не ахти.

— Прекрасная внешность. Уж поверьте мне, бывалому... — Он чуть не ляпнул: ухажеру. — ...режиссеру. Вы необыкновенно фотогеничны. И голос. Не нуждается в похвалах. Когда я в понедельник услышал, как вы читаете Пушкина, я сразу влюбился в вас.

— Говорю же, перестаньте!

— Я просто объясняюсь в любви. В этом ничего плохого. Хотите, я расскажу вам о себе?

— Хочу.

И он стал подробно и остроумно рассказывать о своей жизни, а она слушала да ела, как кот Васька.

— Мне всегда чего-то не хватало в жизни. Как будто люди не дотворили. Я придумывал, что я композитор и певец, даже вырезал в детстве пластинки из картона, рисовал кружок, делал дырку и писал: Эол Незримов. Арии из оперы «На Волге широкой». Я же в Нижнем Новгороде родился и вырос, в Горьком то есть. Ага. Или что я архитектор и строю совсем необычные дома. Когда слышал интересные истории, рисовал много рисунков, как будто это мой фильм. Так даже мой первый фильм появился.

— «Разрывная пуля»?

— Нет, сначала «Кукла», дипломник. А потом да, «Пуля». Смотрели?

— Смотрела. Раза три даже.

— Понравилось?

— Очень. И «Не ждали». И «Бородинский хлеб». А «Звезда Альтаир»... Ой... Вы рассердитесь.

— Понятно. Зато я на эту «Звезду» машину купил, дачу строю в Абабурове. Знаете такой поселок?

Он рассказал про Абабурово и его обитателей, вернулся к своему детству, родителям, молодости и успел дойти лишь до того, как поехал поступать во ВГИК. Прозвенел третий звонок, и они отправились смотреть «Мужчину и женщину».

Шилов входит в палату на восьмерых, больные бросаются к нему навстречу, умоляют выписать, чтобы идти на фронт, он всем отказывает, а потом точно так же получает отказ от военврача в военкомате.

Вдруг опять черно-белую пленку меняет цветная. Шилов один слушает в Мариинке «Травиату», Роза исполняет бравурную арию Виолетты: ловите, ловите минутную радость, покуда цветок цветет!

Белые ночи, снятые Касаткиным, и впрямь прекрасны. Шилов идет с Розой по Львиному мосту над каналом Грибоедова. В руках у певицы букет ярко-красных роз. Шилов объясняется в любви, но, как и в военкомате, получает от ворот поворот, Роза говорит, что он женат, а ее театр имени Кирова скоро эвакуируют в Киров.

Снова все черно-белое. Следуют эпизоды, показывающие тяжелые будни первых дней блокады, бомбежки, операции раненых, поток которых усиливается.

В темноте зала Незримову хотелось слышать ее голос, он говорил ей:

— Я уже видел это кино в Каннах.

— Вы были в Каннах?

— Недавно, на последнем фестивале. Моего Альтаира там тоже представляли. Ничего не получил.

— Жалко.

— Поделом. Если он вам не нравится, я его смою!

— Как это?

— Когда фильм плохой, его с пленки смывают.

— Не смывайте, пригодится. Еще одну дачу построите.

— Для нас с вами.

— Мне уйти?

— Поздно. От меня не уйдете.

— На нас сейчас начнут шикать.

Снова эпизоды первых дней блокады. Голод постепенно овладевает городом. Шилов с женой заклеивает окна крест-накрест бумажными полосками и рассказывает о том, как бомба огромной разрушительной силы пробила все этажи здания рядом с его больницей, погибло множество людей.

Когда кино кончилось, Незримов хотел еще угостить ее шампанским и пирожками, но она заспешила домой:

— Нет, нет, мне еще к экзаменам готовиться на завтра.

— Когда они кончатся, эти противные экзамены? Вы где учитесь? В театральном?

— В Мориса Тореза, иностранных языков, на Метростроевской улице. До конца июня. Потом я свободна.

— Великолепно. Ваша роль будет ждать вас.

— А она какая?

— Еще не придумал. Но обязательно придумаю.

— Для начала небольшую. Вдруг у меня не получится?

— Получится. Уж поверьте бывалому режу.

Он проводил ее до самого дома. Оглянувшись, увидел, что она все еще стоит у подъезда и смотрит ему вслед. Увидев, что он оглянулся, помахала ему розой, совершив ею над своей головой полукруг и обратно.

Серое небо над Ленинградом, по нему под музыку танца рыцарей из балета Прокофьева «Ромео и Джульетта» несутся немецкие бомбардировщики.

Вернувшись в Ленинград, Незримов не мог и часу не думать о дивном голосе, слышал его каждый день в телефонной трубке и не мог не объясняться в любви:

— Вы мне постоянно снитесь, я думаю о вас, мечтаю поскорее встретиться. Вы приедете?

— Постараюсь.

— Прочтите мне из Пушкина!

— Приеду и прочту.

— Это так нескоро, а здесь белые ночи. Марта! Я хочу, чтобы вы были моею.

— А жена?

— Мы давно с ней в отношениях всего лишь дружбы. Для нее это не станет трагедией, поверьте мне.

— Матерому режу?

— Ага.

Раневская тогда как раз снималась на «Ленфильме», играла у Кошеверовой директоршу цирка. И согласилась на эпизодическую роль медсестры Энгель в «Голоде». Незримову стало везти, мечтаемые актеры так и сыпались к нему.

Шилов и Разгуляев оперируют, Энгель им помогает, по радио объявляют артобстрел, но все трое уже привычно игнорируют призывы спуститься в бомбоубежище, продолжают операцию. Лордкипанидзе врывается с сообщением о множестве новых тяжелораненых.

Шилов ночует в своем кабинете, потому что дом, где он жил с Ирой, разбомбили, книги и вещи нашли приют у родственницы, а жену перевели на казарменное положение.

— Эх, я бы тоже никуда не ходила. От голода еле ноги передвигаю, — стонет Энгель неподражаемыми интонациями Раневской.

Немецкие бомбардировщики пикируют с воем, сбрасывают бомбы на жилые кварталы.

Пока стояли белые ночи и безоблачные дни без дождей, команда старалась отснять все натурные эпизоды. 27 июня снимали, как Шилов едет на велосипеде, по одной улице, по другой, в Летнем саду. И вдруг — знакомая стройная фигурка. Глаза, вам верить или нет? Приехала! В другом платье, приглушенно-оранжевого цвета. Он побежал к ней, схватил, прижал к себе, поцеловал в щеки.