Александр Сегень – Эолова Арфа (страница 29)

— Вы что тут? Я тоже в обниматия хочу!

Гениальный актер, Меркурьев был и удивительным человеком, каким в лучшем понимании мы представляем себе русского. И это при том, что мать Василия Васильевича — швейцарская немка. Женатый на дочери Мейерхольда, Меркурьев воспитывал восьмерых детей — двух дочерей, сына, троих племянников, оставшихся сиротами, когда у Василия Васильевича репрессировали брата, да еще двух приемышей, отставших от своей семьи во время эвакуации.

В небесах долго парит военный самолет. В кабине самолета задумчивый и печальный Дубов. Снова небесное море воздушного корабля. Касаткин расстарался, наснимал как только мог всяких самолетных красот.

А Павел и Людмила идут по набережной Волги.

— Опять ты молчишь, все время молчишь, — говорит Суховеев.

— Да и ты не особо разговорчив, — пожимает плечами Людмила.

— Ничего, они еще пожалеют, вернутся к нам. Не особо твой Дубов станет с чужими детьми церемониться. Это пока ты при нем была, он их привечал.

— Нет, он хороший. Ты даже не представляешь, какой он хороший человек.

— Может, и ты к своему хорошему вернешься?

— Зачем ты так, Паша?

— Ну раз он хороший человек, а я, может, не очень хороший.

— Ты тоже хороший. Только жизнью сильно ударенный.

Ночью в комнате Суховеева Людмила лежит в кровати одна и плачет. За дверью слышно, как кто-то пришел, со звоном падает таз, доносится голос Павла:

— Ч-ч-черт!

Дверь распахивается, Павел входит пьяный, еле на ногах держится.

— Что случилось, Паша? — вскакивает и бежит к бывшему мужу Людмила.

— А вот что! — он со всей силы влепляет ей пощечину, так, что она падает на кровать. — Жди меня, и я вернусь, понятно?! Жди, когда уж надоест. Что, надоело ждать мужа? Я там чалился, а ты тут к хорошему дяденьке причалила.

Людмила вскакивает, он снова бьет ее по лицу, она опять падает на кровать. Он бьет ее в кровати кулаками. Потом садится на край:

— Прав оказался Опенченко. Бабенки все такие. Ждет, ждет да и ножки раздвинет.

Ночью Людмила бредет одна по берегу Волги. На фоне начинающегося рассвета на пригорке появляется фигура Суховеева.

— Люда! Прости меня.

Людмила покупает билет на теплоход. Неподалеку псевдоинвалид заворачивает ушные раковины внутрь уха так, что они там остаются и создается эффект отрезанных ушей, обманщик становится на костыли и полностью перевоплощается из здорового парня в калеку, становится на пути у Людмилы:

— Подайте инвалиду войны, потехявшему ухы, яхык, хпохобность пехедвигатша.

Людмила бросает ему в кепку копеечку и смущенно спешит на теплоход.

Жулика-инвалида сыграл Юрка Сегень, парень из массовки. Всех удивила его способность вворачивать ушные раковины внутрь. У нормальных людей они сразу выскакивают и распрямляются, а у него оставались внутри. С Юркой Эол подружился на время съемок, тот всегда придумывал что-то смешное, радовался, полагая, что наконец-то для него распахнулся волшебный мир кино. И фразочку «кривичи-радимичи» у Юрки экспроприировали. А эпизод с псевдоветераном придумался для того, чтобы намекнуть: в жизнь Людмилы вошла фальшь.

На даче у Дубова снова жарится шашлык. Опять та же компания, что в начале фильма, — Дубов, Людмила, Сергей, Миша, Антонина Петровна, Ирочка, сестры Щукины. Все вместе поют:

— Мы тебе колхозом дом построим, чтобы было видно по всему: здесь живет семья советского героя, грудью защитившего страну.

— Виктор... — произносит Людмила вопросительно.

— Пойдем поговорим, — хмурится Дубов.

Они молча идут по лесной тропинке. Наконец Дубов произносит:

— Нет.

— Нет?

— Ничего не получится у нас. Ты его любишь. С ним и живи. Возвращайся к нему. Денег дам.

— Я не могу с ним жить.

— Обвыкнется.

Этот сложнейший эпизод Меркурьев сыграл с первого дубля, безукоризненно, жестко и трогательно. Невыразимо жаль становилось бедного Дубова. И сам Василий Васильевич, отыграв сцену, не выдержал и заплакал:

— Господи, до чего жаль мужика!

Людмила плывет на теплоходе, грустно глядя на пробегающие мимо берега.

В комнате Суховеева она стоит с каменным лицом, не в силах ничего произнести. Павел мрачно сидит на стуле. Зло произносит:

— Ну хочешь, ударь меня. Только не молчи, скажи что-нибудь.

— Что сказать, если я приезжаю и застаю тебя...

— И что же? Когда я вернулся, я тоже застал тебя. И не просто с кем-то на раз, а с новым мужем.

— Какая пошлость!

Павел вскакивает, подходит к Людмиле:

— Теперь мы квиты и можем все начинать заново.

— Квиты?

— Ну а что? Может, я нарочно это сделал. Так бы мы жили, тебя мучило бы чувство вины, меня — ревность. А теперь мы одинаково виноваты друг перед другом. Кстати, я не знаю, как ты там с Дубовым сейчас общалась. Может, вспомнили былые радости?

— Пошлость! — Людмила дает ему пощечину, выскакивает из комнаты, хлопает дверью.

Она с отрешенным лицом идет по Канавинскому мосту, останавливается на середине, смотрит вдаль, на храм Александра Невского, лишенный не только куполов, но и шатров. Не каждый и разглядит в нем храм. Людмила медленно перелезает через парапет и изготавливается прыгнуть вниз, чтобы Ока унесла ее тело в Волгу. Что-то все же мешает ей прыгнуть, она смотрит, как прямо под ней из-под моста выплывает кораблик и движется в сторону храма, разворачивается, и Людмила видит название кораблика: «Надежда». Играет музыка «Освобожденной мелодии», только музыка, без пения. С кораблика видят, как Людмила стоит на мосту, держась руками за парапет у нее за спиной, будто хочет взлететь. Голландский угол налево, потом направо, подчеркивая ее шаткое положение между жизнью и смертью. На мосту появляется трамвай. На кораблике по рации сообщают куда-то, что на мосту женщина собралась прыгать в воду, а группе интуристов бойкий гид объясняет: волжские женщины такие бойкие, что любят время от времени с мостов сигать. Интуристы машут Людмиле, фотографируют ее, и она вдруг отрывает одну руку и тихонько машет им.

Картина Репина «Не ждали». Камера наезжает на лицо вернувшегося народовольца, двигается в сторону от него, приближается к окну, за которым идет дождь. Конец фильма.

— В чем идея? — спрашивали на худсовете. — Что есть как бы две страны: страна победителей и страна незаслуженно обиженных. В имени «Людмила» заключено слово «люд», то есть «народ». И этот народ мечется между двумя берегами. Он больше на стороне обиженных, но те и на него тоже обижены. Он возвращается к победителям, но и тем уже не нужен. Готов утопиться, но появляется надежда. Ну что за бред, товарищи!

— А по-моему, не совсем бред, — защищал ленту Пырьев. — Точнее, вовсе не бред, а размышление режиссера над особенностями современного момента.

— А вы заметили, куда в конце движется кораблик с названием «Надежда»? В сторону недоразрушенной церкви! Это что за символ, позвольте спросить? Что вся надежда у Людмилы на Бога — так понимать?

— Да это только вы и разглядели!

— Но там еще хуже! На корабле плывут интуристы, и героиня машет им. Это как понимать? Что у нас одна надежда на Запад? Ну, товарищи, нет слов!

В итоге интуристов политкорректно убрали, оставили только секундный кадр, что кто-то машет с кораблика, и Людмила в ответ машет просто кораблику. Премьеру немного подкупированного фильма назначили снова не в «Ударнике», а в «Художественном». Эол только посмеивался:

— Там идут фильмы ударные, а мои — художественные.

— И все-таки это значит, что тебя еще не признали крупным режиссером, — подкалывала жена, обиженная на то, что муж не взял ее на главную роль, хотя было понятно, что Платошу не с кем оставить, да и Вероника не профессиональная актриса. А главное, ну никак не вписывалась в роль Людмилы, потому что продолжала полнеть, перевалила за сто килограммов.

— Что смотришь? Скажешь, толстая? — И добавляла любимую присказку всех полнеющих жен: — Когда любовь настоящая, любят любую.

А Эол все больше осознавал, что никакой любви уже нет. Да и была ли? Недолго он любил Лиду, недолго Веронику, а значит, это вовсе не любовь, а так, мимолетная страсть, за которой наступает охлаждение. Поначалу не хочется признавать, но рано или поздно смиряешься и честно говоришь себе: не любовь.

Хотя расставаться с Никой он не спешил, да и она обычно бывала с ним ласкова, любила мужа, заботилась, вкусно готовила и матерью оказалась очень хорошей, Платоша при ней как у Христа за пазухой.

Лежа с женой в постели, Эол сердился: такое ощущение, будто изваяние обнимаешь. Но смирялся, не идти же на поиски третьей жены! В шутку пел:

— Широка жена моя родная, много в ней невиданных телес, я другой такой жены не знаю, чтобы был такой хороший вес.

— Убью! — обижалась Вероника. — Вот сяду на диету, только успевай мужиков отгонять.

Чистая правда, в чрезмерной полноте таился залог спокойствия, раньше к Нике любители женской красоты так и липли.