Александр Сегень – Эолова Арфа (страница 21)

Вероника не слезала с плеча мужа, так и висла на нем, мурлыкая в Эолово ухо всякие нежности. Беременность разнесла ее вширь, но она все еще оставалась хороша и в своей пышности.

— Какая у вас супруга, — игриво двигал бровями Юткевич, у которого тоже вскоре намечалась премьера — «Отелло» с Бондарчуком в роли мавра.

— Супруга что надо, — ответил Незримов. — А как фильм-то?

— Поздравляю, юноша, великолепный дебют. Для каждого режиссера первый фильм — великое событие. Помню свое «Даешь радио!» М-м-м-м... — И прославленный режиссер мечтательно закатил глазки, будто вспоминая о вкуснейшем торте.

— Так, Сергей Иосифович, может, не поздно еще в Канны? — Эол ковал железо, пока горячо: Юткевич состоял в жюри Каннского фестиваля.

— Отчего же поздно? Не поздно. Давайте попробуем.

И в Канны поехали «Большая семья» Иосифа Хейфица, фильм-балет «Ромео и Джульетта» Лео Арнштама с Галиной Улановой, мультфильм «Золотая антилопа» Льва Атаманова и советско-болгарские «Герои Шипки» Сергея Васильева.

— Вот хрен они там чего получат, — злился Эол. Но они получили, причем — все! «Герои Шипки» — приз за лучшую режиссуру, «Ромео и Джульетта» — за лучший лирический фильм, «Золотая антилопа» — за короткий метр, не гран-при, но особое упоминание, а в «Большой семье» скопом огребли за лучшую мужскую роль все мужики — Андреев, Баталов, Ляхов, Кириллов, Гриценко, Кадочников, Медведев, Битюков, Коковкин, Александрович, Сергеев, а за лучшую женскую роль все бабы — Добронравова, Кузнецова, Лучко, Арепина, Кронберг и даже Катя Савинова, про которую пускали слухи, будто она отказала Упырьеву и тот навсегда ей перекрыл кислород. Выходит, недоперекрыл.

Советская сборная с триумфом возвращалась из Канн с полным комплектом золотых, серебряных и бронзовых медалей. А ведь Незримов мог оказаться среди тех чемпионов, мог даже получить если и не «золотую пальмовую ветвь» и не гран-при, то хотя бы третью по значимости награду — особый приз, доставшийся итальянскому «Потерянному континенту», довольно посредственному, как уверяли вернувшиеся с Каннского фестиваля участники.

Но Герасимов при встрече развеял все мечты своего ученика:

— Наш мир кино это, конечно, мир иллюзий, но хочу тебе сказать прямо, чтобы ты никаких иллюзий не питал: никуда твоя «Пуля» не попадет и ничего не разорвет.

— Это почему же? — мертвецки похолодел потомок богов.

— Политика, брат. Скверная штука. С Финляндией у нас отношения лучше не бывает. Даже Минвнешторг вмешался, чтобы ничего против финнов, не портить им торговлю. Так что ни Канны, ни Венеция... Хоть Ромм и сказал тогда... Про плохих немцев можно снимать, но и все. Никаких плохих итальянцев, американцев, французов, японцев. И финнов в том числе. А у тебя там... Сам знаешь.

— Понятно. — Эол вдруг понял, какую он глупость сморозил с этим фильмом. Ведь можно же было предвидеть. И тотчас краска стыда залила его лицо — ведь он снимал не ради Канн и Венеций, а ради памяти тех, кто там воевал, кто погиб или остался покалечен. Ради своего дядьки Николая Гавриловича Незримова, чудом оставшегося в живых в том морозном аду.

— Ну, выше нос! — толкнул его Герасимов. — Решили тебя утешить.

— Да?

— Знаешь такие стихи: «Старый мир из жизни вырос, развевайте мертвое в дым! Коммунизм — это молодость мира...»

— «И его возводить молодым», — закончил Эол. — Маяковский, кажется.

— Не кажется, а Маяковский. Есть проект создания совместного советско-китайского фильма, теперь уже к новому юбилею китайской компартии. Условное название: «Молодость мира». Идея такова: участники первого учредительного съезда были в подавляющем большинстве молодые люди, такие, как ты сейчас. Тебе двадцать пять?

— В конце года исполнится.

— Мао Цзэдуну тогда примерно столько же было, многим другим и того меньше. Усекаешь?

— У меня, кстати, двадцать пятого декабря день рождения, а у Мао двадцать шестого, — усмехнулся Эол.

— Ну вот видишь! Все карты тебе в руки плывут, любимец богов! Короче, хотят, чтобы и фильм создавался молодыми советскими и китайскими ребятами. Ты — в числе главных претендентов. И ты уже ездил тогда со мной в Китай.

Его утвердили, и он отправился в Поднебесную вместе с Матадором и оператором Касаткиным, который уже работал вторым при Рапопорте на съемках «Пули». Вероника решила рожать только дома и поехала в Новокузнецк к маме.

Вообще говоря, с началом беременности отношения у них с Эолом как-то пошатнулись. Ника стала капризной, все ей не так, появилось обжорство, а следом стала развиваться полнота. Сильно разругались они, когда посмотрели «Дорогу» Феллини, и она вдруг заявила:

— Вот как надо снимать.

— А я что, хуже?

— Не хуже... Но согласись, Незримов, что это высший пилотаж.

Сказанное и тон взбесили Эола. «Дорога» произвела на него сильнейшее впечатление, но чем Феллини настолько уж сильнее его, он не понимал.

— Не называй меня по фамилии! Я же не зову тебя Новак.

— Я что, виновата, что от твоего имени нет уменьшительных? Как прикажешь тебя называть? Эоля? Эолушка? Давай ты покрестишься, тебе присвоят нормальное имя...

— У меня очень даже нормальное имя! И не надо мне ничего другого присваивать, понятно?

— Ты чего визжишь так на всю Ивановскую?

— Визжу? Выбирай слова-то!

Тогда она в первый раз умотала в Новокузнецк, пришлось за ней ехать, мириться. Вообще она была хорошая, но иной раз будто кто-то другой в нее вселялся, и этот другой никак не мог нравиться Эолу. А тут еще это чересчур долгое воздержание, Вероника с первых же дней беременности очень боялась потерять ребенка. «Да, Эол Федорович, следует признать, что ты не очень-то влюблен в свою жену», — горестно сказал он сам себе после того, как в Китае случилось с переводчицей. Случилось и замутилось.

— Меня зовут Цзин Шу, можете просто звать Зиной.

— Зачем же? Так красиво — Цзин Шу... Будто звякнули в колокольчик и тотчас поставили его на мягкий бархат.

— Очень поэтично, товарищ Эол. Сразу видно, что вы творческая натура.

И с самого знакомства как-то само собой началось. Через неделю они уже впервые целовались, а еще через несколько дней Незримов корил себя за несоблюдение супружеской верности. Терзался, но остановиться не мог, уж очень хорошо ему было с Колокольчиком, как иногда ласково называл он свою переводчицу, миниатюрную, нежную и очень ласковую. Она бы никогда не посмела сказать ему, что какой-то режиссер снимает фильмы лучше, что у кого-то высший пилотаж, а у него пониже, у кого-то гуще, а у него пожиже. И, вспоминая тот разговор после «Дороги», Эол находил себе оправдание.

Цзин Шу ничего от него не требовала, не утомляла разговорами о том, чтобы он развелся с женой и женился на ней. Оказалось, в Китае к этому относятся легче, ведь и сам Великий Кормчий постоянно меняет любовниц, все об этом знают, и никто ничего от него не требует.

В Шанхае молодым советским кинематографистам предложили для начала получить некое образование — изучить китайскую историю, язык, иероглифы, и все трое охотно согласились, ведь это так интересно, да и необходимо, чтобы фильм получился достовернее. Язык Эолу никак не давался, хотя иероглифы он рисовал с удовольствием. И особо внимательно изучал историю. Для съемок фильма китайская сторона захотела выделить параллельную группу — своего молодого режиссера, а к нему сценариста и оператора. Это Эолу претило, он морщился, но ничего не поделаешь, хозяин барин.

Сюжет складывался такой. 1921 год, в Шанхае нелегально проходит учредительный съезд партии Гунчандан, то есть коммунистической; в съезде участвуют уже матерые Ли Дачжао, Хэ Шухэн, им за тридцатник, но в основном молодые двадцатилетние ребята, среди них Мао Цзэдун, ему двадцать семь, как раз в тему «Коммунизм — это молодость мира». Среди организаторов съезда, — но не участница — шестнадцатилетняя девушка, вымышленный персонаж. А в это время в Шанхае полнится русская диаспора — белогвардейцы в России полностью разгромлены, и сюда начинают прибывать все новые и новые эмигранты. Среди них двадцатилетний корнет, и у него вспыхивает роман с этой молоденькой китаянкой.

— Пойми, мне же надо углубиться в наш сюжет, в образ, — оправдывался Эол, когда испанец узнал о его похождениях — просто увидел, как поутру Цзин Шу выбегает из незримовского гостиничного номера.

— Углубляйся, только смотри не утони, — покачал головой Ньегес. К тому времени он уже сошелся с бывшей женой Эола, его первая любовь не заржавела, они с Лидой собирались пожениться. Пристрастие к выпивке Матадору удалось в ней искоренить. В Китай она тоже не поехала: не хотела общаться с бывшим мужем. Да и работа не пускала, Беседина собиралась сниматься у Марка Донского, который только что выпустил «Мать» и готовился дальше экранизировать Горького.

А Витя Касаткин жены не имел:

— Я идеал ищу. Вот найду идеал — и сразу в семейный омут. Абы на ком только дураки женятся.

«Типа меня», — думал Незримов, все меньше и меньше находя в своей душе огня к Веронике. А ведь еще недавно как пылал! Что он за человек? Воспламенится и погаснет. Одно слово, ветер, прилетит и улетит.

Особенно разозлило его сообщение, что, благополучно родив ребенка, жена, никак не посоветовавшись с мужем, самопально дала ему имя.

— Ну что за Платон! Я бы ни за что не согласился. Платон Эолович... цирк, да и только. А Платон Незримов? Так и видишь этакого купчину, о бороду сальные руки вытирает, на башке фуражка, рубаха ремешком подпоясана. Поверх огромного брюха. Ну как так можно? Не спросив у мужа! Ну скажи, Саня, разве это хорошо?