Александр Сегень – Эолова Арфа (страница 15)

— Вот как?

— Ну, взять хотя бы песню, которую ваш фронтовой врач напевает. Ведь он поет ее как оперный певец, а известно, что у всех врачей полностью отсутствует слух.

— Да? Интересно. И это все?

— Зачем он вообще поет? Это ведь не музыкальный фильм. Не надо, чтобы пел. И вот еще: у вас действие происходит в поселке Лазурный Берег, а вокруг сплошные снега, и никакого моря. Нехорошо это.

— Еще какие недостатки?

— Работа звукооператора. Музыка звучит так тихо, что ее совсем не слышно, если не считать пения главного героя.

В «Кукле» Эол вообще не использовал никакой музыки. Он считал, что тишина зимнего леса и мрачное безмолвие оставленного жителями поселка будут лучше любых звуков извне кадра.

— Да, знаете ли, я вообще терпеть не могу музыку, — ответил Кавтарадзе. — Всех этих Моцартов-Шмоцартов, Чайковских-Тодоровских, Бахов-Шмахов. Я бы их всех давно запретил.

Эолу было не смешно, но он смотрел на остальных и видел, как ребята добродушно ржут, поглядывая на него. И Герасимов с Макаровой тоже смеялись. Да и ладно. Что там дальше?

— Теперь по существу, — продолжил Тодоровский. — Название совсем не оправдывает себя.

— Разве?

— «Фронтовой врач». Имеется в виду, что он все время должен врать. Раз уж он врач. Постоянно сыпать враньем, шуточками-прибауточками, розыгрыши всякие. Например, голосом Левитана объявить о том, что с первого апреля на всех фронтах водку будут выдавать бесплатно в немереном количестве, а вместо патронов — хлеб и сало. Все в таком роде. Этого я в фильме не увидел.

— Да, действительно этого нет, — вздохнул Кавтарадзе. — А операторская работа?

— Вообще из рук вон плохая. Где нападения камеры на героев? Где бездонный фокус? Где, спрашивается, любопытный объектив? Где круговерть? Где нахлыстования? Нет, сейчас такое кино нельзя снимать. Мы с вами, батенька, в двадцатом веке, а вы снимаете как братья Люмьер в девятнадцатом. Камера стоит, поезд проезжает мимо. Поняли?

— Понял.

— Усвоили?

— Усвоил. Спасибо за науку. По вам, голубчик, не операторская камера плачет, а какая-то другая. Но вот вам пока хотя бы орден Великой отечественной киноиндустрии первой степени. — Кавтарадзе встал с кресла и дал Тодоровскому пинка, тот бросился бежать, Кавтарадзе за ним.

Все со смехом уставились на Эола.

— Вот черти! — воскликнул Незримов и тоже от души расхохотался.

Время приближалось к полуночи, а фильм «Кукла» — к моменту появления второй жены Эола в роли медсестры Лебединской. Вот она. Марта Валерьевна вздрогнула, будто та вошла не в прямоугольник экрана, а в саму спальню. Бешенство ревности ко всем Эоловым женщинам никогда не угасало в ней, вот и теперь она не просто смотрела дипломную работу выпускника режиссерского факультета ВГИКа Незримова, а застукала его с этой сибирской секс-бомбой, уже тогда не худосочной женщиной, а вполне телесной, или, как сейчас выражаются, корпулентной. «Какая кукушка, товарищ Мезгирёв?» — вытаращила она свои светлые эффектные глаза из-под белой косынки. Война войной, а косыночку-то эдак кокетливо повязала. Видно, что главная задача не раненых спасать, а режиссеров окучивать.

Сколько она ей крови попила, эта красивая сибирячка! Хотя к тому времени уже совсем не красивая, а раздобревшая и разозлевшая, не уступающая ни пяди своего, отвратительная бабища. И как он мог хотя бы сколько-то лет быть счастлив с этой стервой?

Хозяйка роскошной подмосковной дачи вскочила с кресла, подошла к кровати, сдернула халат и глянула в мертвое лицо мужа:

— Как ты мог жить с кем-то до меня? Не стыдно? Вот и лежи теперь. Возьмут да и закопают тебя, дурака!

Ну что ж, стало быть, судьба такая — говорило в ответ невозмутимое лицо покойника.

Покойника... Разве может ветер навсегда упокоиться? Разве можно ветер зарыть в землю? Или сжечь в печи?

— Это самый глупый розыгрыш в твоей жизни, — объявила она ему. — Да никто и не поверит, что ты окочурился. Вставай, вон кино твое крутят.

Она сделала сердитое дефиле по спальне и вернулась к экрану, как раз когда медсестра Лебединская двинула свое тело в сторону куклы. Камера оператора совершила легкий голландский угол, раздался крик Мезгирёва, а за ним громкий взрыв. Конец фильма.

Марта Валерьевна вздохнула, побарабанила пальцами по краю камина и включила первую полнометражную картину Эола Незримова. На экране появились рабочий и колхозница, медленно повернулись лицом к зрителям. Затем по улицам ленинградских окраин поехал почтальон на велосипеде — точное воспроизведение кадров, как счастливый Риччи впервые утром выезжает на работу. Хитрый Незримов рассчитывал на то, что зритель, смотревший «Похитителей велосипедов», подспудно психологически настроится на нужный лад. И вдруг счастливую картину мирной жизни, солнечного утра, почтальона на велике выстрелом перечеркнуло название: «РАЗРЫВНАЯ ПУЛЯ».

Через несколько дней после Нового года все рванули в «Ударник», на премьеру фильма с Ларионовой в главной роли. Когда лента кончилась и зажегся свет — слезы зависти в глазах у девушек, искры восторга в глазах у ребят, особенно, конечно, у Рыбникова, вот, мол, в какую великую актрису я влюблен! Вызванную на сцену кинотеатра съемочную группу встречали бешенством аплодисментов.

Потом Эол и Ника вышли из кинотеатра на морозный январский воздух и увидели всю их институтскую компанию, замершую в ожидании.

— А что это вы на меня уставились? — удивился Незримов.

— Давай выкладывай! — с вызовом потребовал Рыбников.

— Чего вам выкладывать?

— Твое мнение. Ты же у нас главный эксперт в области современного киноискусства.

— Ах, вот оно что! — Эол с усмешкой глянул на однокурсников. Ларионова стояла между Рыбниковым и Захарченко, держа обоих под руки. Глядя ей прямо в лицо, Незримов собрался с мыслями и заговорил: — Хороша! Удивительно хороша. Невозможно оторвать взор. Какая роль, какое великолепное исполнение!

— То-то же, — хмыкнул Коля.

— Я говорю о птице Феникс, — ехидно продолжил потомок богов. — Потрясающая актриса. И совершенно неизвестная. Кто такая? Алла, ты должна знать.

Ларионову словно кипятком облили.

— Великолепная комбинированная съемка, птица с лицом восточной красавицы в необычном головном уборе. Играть приходится одним лицом. И при этом как сыграно! Самые лучшие кадры во всем фильме. Ал, кто она такая?

— Мне почем знать? Я с ней в одних дублях не снималась, — ни жива ни мертва, ответила Ларионова.

— Слушай, ты, критик румяный! — взвился Рыбников. — А про Любаву?

— Про Любаву?.. — Он оценивающе еще раз пробежал взглядом по лицам однокурсников: будут ли его бить, и если да, то как сильно? Нет, не будут. Девчонки не дадут. Они все обзавидовались Ларионовой, а он может им дать шанс отыграться. — Любава ничего так. Но скучновата. Без драматургии. Смотрит печально своими красивыми глазищами и страдает. Но страдает как-то так, что не особо веришь. Платье неудачно подобрано, подчеркивает отсутствие у Любавы талии и излишнюю полноту. К тому же Любава замужем, а ластится к Садко.

— Чего это она замужем? — пылая гневом, спросила Ларионова.

— У нее две косы, — с видом ученого знатока ответил Незримов. — Испокон века девушки Древней Руси заплетали одну косу, а когда выходили замуж, то две.

— Ты чё, в Древней Руси, что ли, был? — выкрикнула Ларионова.

— Не обязательно. Есть такое изобретение, состоит из множества бумажных прямоугольников, на которые нанесены краской буквы, называется «книга», очень во многом помогает разбираться.

Обстановку совершенно неожиданно разрядил призыв актера Столярова, исполнителя роли Садко:

— Аллочка! Вы едете с нами? Мы вас уже обыскались!

В Ларионовой словно перевернули страницу, с мрачной — на радостную. Она тотчас выдернула руки из-под локтей Рыбникова и Захарченко:

— Ой, ребята, извините! Не могу вас с собой позвать на банкет. Иду-у! — И она ускрипела по морозному снежку на зов своего Садко. И тем спасла Эола от получения по морде.

— Да, братцы купцы новгородские, — воскликнула Меньшикова, — бросила вас Любавушка!

Рылом не вышли, чуть не ляпнул Незримов, но сдержался. И отмечать премьеру все отправились в общагу. В трамвае разговоры продолжились.

— А в целом как тебе кино? — спросил Рыбников, все еще злой, но уже больше на Ларионову, чем на Эола.

— По большому счету не кино это вовсе, — ответил Незримов. — Развлекуха. Для детей сойдет, а зачем это нам смотреть? Я не вижу смысла. Садко весь под слоями грима, и подозреваешь, что под ним мужик лет шестидесяти. Как-то все нарочито. И опять-таки по старинке.

— А тема любви к Родине? — сурово спросил Кулиджанов. — Разве она не спасает?

— Тему любви к Родине нам самим пора спасать. От всякой дешевки и фальши, — ответил Эол.

В один из дней того последнего курса во ВГИКе Герасимов взял его под локоток:

— Дай-ка мне тебя для разговора.

Они медленно побрели по коридору.

— Послушай, Эол, давно хочу кое-что сказать тебе. Видишь ли, я очень ценю в тебе такое качество, как откровенность в высказываниях. Но обязан и предостеречь тебя: не всегда бравируй этим. Кино — искусство коллективное, многое зависит от того, сколько человек затаили на тебя обиду и готовы при случае сделать подножку.

— Сергей Аполлинариевич...

— Не перебивай. Режь свою правду только тогда, когда что-то принципиально важное, решающее. И лучше принимать решение, особо не распространяя своих мнений.