Александр Сегень – Эолова Арфа (страница 132)

Потом они сидели на висячей террасе, такой же, как у Чарли Чаплина и овдовевшего Александрова, пили коньяк, а Толик пепси-колу, которую вот уже четыре года у нас производил новороссийский завод.

— Итак, каков расклад, — говорил Незримов, сдерживаясь, чтобы не сломать гаду нос. — Здесь мальчик ни в чем не нуждается, ходит в школу, всем обеспечен, полностью окружен заботой и любовью. Мы известные всей стране люди. Я признанный кинорежиссер. Марта Валерьевна работает в МИДе, продолжает выступать на радио. Мальчик ходил на фигурное катание; пока что это будет запрещено, но, быть может, потом разрешат. Перед ним перспектива светлого будущего. У вас — занюханная квартирка в Электростали, кем вы будете работать, еще не известно. Может, опять по шкуркам пойдете.

— Эол Федорович, давайте без оскорблений, — дипломатично улыбался Богатырев. — Квартирка нормальная. На работу я уже устроился электриком. Профессия, без которой людям хана. Фигурное не светит как минимум два года. А там посмотрим. А главное, я согласен, чтобы пацанчик жил какое-то время с вами, какое-то со мной. Так, Толян?

— Пожалуйста, не употребляйте это отвратительное уголовное слово! — вспыхнула Марта Валерьевна.

— Какое?

— Пацанчик этот.

— Лады, не буду больше. Оно, кстати, не уголовное, а вполне общеупотребительное. Но если не нравится — лады. Так вот. Толик, ты что на это скажешь?

— Папа, мама, — умоляющим взглядом юный власовец глянул на приемных, — а ведь отец дело говорит. Какое-то время с вами, какое-то с ним. Мне нравится электричество. Без него, братцы, никуда, знаете ли.

Он даже рвался сегодня же ехать с Богатыревым в эту долбаную Электросталь, но тот сам согласился, что лучше не все сразу, а то и впрямь сердчишко.

Марта всю ночь плакала:

— Мы для него всё, всю душу! Я души в нем не чаяла, а он... Почему так, Ёлочкин, милый, почему?

— Необъяснимый проклятый зов крови, — скрипел зубами Незримов, и ему казалось, что у него, как у Анны Карениной, во мраке горят глаза. Только от бешеной злобы.

На другой день он с Толиком отправился на футбол, наши в Лужниках били Венесуэлу, Серега Андреев, Федя Черенков, Юра Гаврилов, Хорен Оганесян, четыре–ноль! Неужели после этого Толик уйдет? Сашка в свою Испанию, этот в свою Электросталь. Не может быть! После каждого трепетания мяча в сетке Толик бросался на шею Незримову, крепко прижимался:

— Гол, папа, го-о-ол!

«Папа»... Какой я тебе папа, бляха-муха! Ты Богатырев, пацанчик. Но нет, не может быть! Не уйдет. Ты — Толик, ты наш милый мальчик, умный, рассудительный. И сейчас ты ведешь себя умно, ни слова про исконного родителя, затаился. Да и фильмы Незримова сбываются, а «Муравейник» чем кончается? Арланов посрамлен, а Оладьины с Костиком едут на море. На жару Толику сейчас нельзя, а вот в Юрмалу вполне можно поехать. Пусть же сбывается не только плохое!

На СССР–Замбия не пошли, зато 24 июля наглотались вдоволь голов нашей сборной, восемь–ноль в матче с Кубой! Романцев, Гаврилов, Черенков, Шавло, Бессонов, а Серега Андреев аж три плюхи всадил бедным ребятам с Острова Свободы. Ничто не могло более сроднить Незримова с приёмышем! Восемь раз в восторге обнимались и домой ехали счастливейшие, вот вам, сволочь бойкотная, получите!

В четыре часа утра в Париже Марина проснулась от страшного сна, увидела на подушке кровавый след от раздавленного комара и, когда ей позвонили, подумала, что услышит чужой голос, не Володи. Так оно и произошло. Чужой голос произнес два слова: «Володя умер». Незримову сообщили гораздо позже, и первое, что он подумал: слава богу, что в его фильмах Высоцкий не снимался, не то бы непременно повторил смерть своего героя. Но каким-то образом смерть Володи вошла в жизнь Эола, он почувствовал, что она потянет за собой череду неудач, бед, если не катастроф. Через три дня в толпе народа возле театра на Таганке он увидел плачущего Богатырева и почему-то подошел к нему.

— Эол Федорович! Как же так? — воскликнул отец Толика. — Я любил его больше всех!

В сей миг он не показался Незримову отвратительным.

— Мы с ним всю жизнь дружили, — сказал Эол Федорович.

— Правда?!

— Ни разу не ссорились.

— А в ваших фильмах он ни разу не сыграл.

— Не случилось. А мог бы. Я собирался.

И потом ему было страшно противно пить с Богатыревым водяру на Ваганьковском после того, как Высоцкого засыпали землей. Особенно противно, когда Богатырев сказал:

— Смерть Высоцкого нас примирит с вами, я это чувствую! Давай будем на «ты»!

С трудом удалось избавиться от этой липучки.

— Возьми меня с собой на поминки!

— Извини, но это исключено.

И он один поехал на Малую Грузинскую, где в квартире покойного собрались самые близкие, а потом — в театр, где после спектакля «Мастер и Маргарита» поминали куда более широким кругом.

— Ёлыч-Палыч. Так Володя называл меня, — говорил он в своей речи. — С виду строгий, сердитый, в душе он всегда был ласковый, а часто беззащитный. Рычал на весь мир своими песнями, а в личном общении мурлыкал. Жалею, что так и не успел снять его ни в одном своем фильме.

На другой день после похорон Высоцкого в жутком похмельном состоянии Незримов отправился с Толиком на полуфинал и, попивая пивко, ничему не радовался. А чему радоваться? На шестнадцатой минуте Нетц забил нам банку, Толик сказал:

— Ну, теперь держись, немчура! Разозлила ты нас!

Но время шло и шло, а наши ничего не могли сделать против обороны ГДР, не получалось ни битвы под Москвой, ни Сталинграда, ни Курской дуги, ни операции «Багратион», ни взятия Берлина, а лишь сплошное тягостное летнее отступление 1941 года.

— Да когда же? Когда?! — вопил Толик.

— Похоже, Толечка, никогда.

— Э, нет, братцы, такая позиция, знаешь ли... Капитулянтская. Надо настраивать себя на победу.

Настраивай не настраивай, а так ноль–один и продули полуфинал, и в финал нашей единственной Московской Олимпиады вышли ГДР да Чехословакия. Покинув стадион, Незримов за копейки продал какому-то ловчиле билет на финальный матч.

— Зачем?! — возмутился Толик. — Сами бы пошли. За чехов бы болели.

— Ну уж нет уж, — огрызнулся Эол Федорович.

— Ох, не нравится мне твой настрой, — как обычно, по-взрослому вздохнул десятилетний мальчик. — Соберись, папа. Надо уметь проигрывать.

— Я, что ли, проиграл? Это у них оказалась кишка тонка.

— Вот то-то и оно. Ты у нас всегда победитель.

Возвращаясь домой, Эол Федорович был уверен, что там окажется Богатырев, но ошибся, скелет вылез из своего шкафа через два дня, когда они с Толиком отправились в спорткомплекс ЦСКА на финал соревнований по фехтованию. Толику страшно хотелось. И они увидели триумф нашего Виктора Кровопускова — вот ведь фамилия для фехтовальщика! И вновь показалось, что они едины, Эол и Толик, едины в радости за наш спорт, в гордости за нашу великую страну. Но когда приехали домой, снова:

— Папка! Я уже по тебе так соскучился! — И приемный родитель забыт в пользу натурального.

Боль такая, словно Кровопусков пронзил Незримова своей победной саблей.

— Уважаемые Эол Федорович и Марта Валерьевна, — обратился скелет столь торжественно, будто собирался просить руки их дочери. — Прошу разрешить мне взять Толика на все выходные к себе в Электросталь.

— Но завтра пятница.

— Я завтра в одной квартире буду полностью электрику менять, хочу, чтобы пацаненок посмотрел, чем его отец занимается. Простите, забыл, что вам это слово не по душе.

— Я очень, очень хочу! — взмолился Толик.

— Ну... — Эол посмотрел на Марту. Та всплеснула руками, мол, даже и не знаю, а он ухватился за спасительное: — Но сейчас уже поздно.

— Ничего, мы как раз успеваем на Курский к предпоследней электричке.

— Погодите, мы же собирались на закрытие Олимпийских игр. У нас же и билеты.

— Хорошо, я утром в воскресенье его привезу. А на меня нет билетов?

— Простите, не учли ваше появление в нашей жизни.

— Ну так что? Нам надо двигать, чтобы не опоздать на электропоезд.

Слова с корнем «электро» уже вызывали отвращение, как тот фильм Пазолини. И надо же такому случиться, что, как только Богатырев и Толик укатили, позвонил из своей Испании еще один предатель, чтобы радостно сообщить:

— У меня все прекрасно, ребята! Братцы мои любимейшие! Она не любит мужа. Не исключено, что я обрету желаемое счастье.

— А как ты там устроился?

— Мне дали небольшие подъемные, снимаю крошечную квартирку, зато на Гран-Виа. Временно устроился работать электриком.

— Да ёшкин же ты матрёшкин! — взвился Незримов, как бык перед Пакирри. — Нельзя было другую работенку?

— Но ты же знаешь, что я по этому делу.

Да знал он, как не знать, что Сашуля в детдоме старательно изучал профессию электрика, а потом многим друзьям, включая родного режика, чинил проводку, розетки и прочую электродребедень. Но именно сейчас такая подлянка с его стороны...

— Молодец, Санчо! Из кинодраматургов — в электрики. Вот как тебя встретила родина.

— Да все нормально, Ёлочкин, это временно. Я уже начал писать сценарий, о котором тебе говорил. Приедешь снимать?