Александр Сегень – Эолова Арфа (страница 100)

— Не надо, Родион Олегович, — поморщился Незримов на заботливое предложение Адамантова, с которым встретился в середине сентября в «Метрополе» и выдержал нудный разговор, опять о Солженицыне, теперь еще и о Бродском, с какой стати, если он летом уже усвистел в свою эмиграцию, и о Германе, что это Ёлфёч вдруг кинулся его защищать с фильмом о предателе, и так далее. Общение с симпатичным и крайне вежливым кагэбэшником уже вызверивало Незримова своей какой-то бесполезностью. Уж лучше бы заставили войти в штат и честно служить государственной безопасности. Или бы арестовали, пытали, требовали признаний. А тут — ни то ни сё!

— Родион Олегыч, вот ваша организация всесильна, так?

— Не всесильна, но... В целом да.

— Можно мне вас попросить? Сделайте так, чтобы самолеты не разбивались, а то бьются в этом году как бешеные.

— Шутите? — Адамантов мягко и очаровательно улыбнулся.

— А вы попробуйте.

— Ладно, постараемся. А если по-серьезному? Есть какие-то просьбы?

— Есть. У меня сын в этом году школу закончил. А я даже не знаю, поступил он куда или нет.

— В Орджоникидзе.

— То есть?

— В МАИ. Авиационный институт имени Орджоникидзе. Факультет «Авиационная техника», если не ошибаюсь. Вот, кстати, он-то и займется выполнением вашей просьбы. Когда окончит.

— О-фи-геть! — разинул рот потомок богов. Покуда он не знал, как осуществить мечту о фильме про летучего человека, его сын, хоть и предатель, хоть и взял себе паспорт на имя Платона Платоновича Новака, поступил в авиационный. Молодец парень. Хоть и иудой оказался.

1 октября 1972 года аэрофлотовский Ил-18 Сочи — Москва через четыре минуты после взлета по непонятной причине пытался сесть на воду, но из-за сильного крена не смог этого сделать и ударился о морскую поверхность, погибло сто девять человек.

— Ну и что ты теперь скажешь? Не летаем, я идею забросил, перечитываю русскую классику в поисках... А оно все равно.

— М-да, теперь я в недоумении.

После череды ссор наступил период новой влюбленности друг в друга, отпуск в Алупке, двое загорелых, стройных, подтянутых, ему сорок один, ей двадцать четыре, здоровья через край, вся жизнь впереди, сколько задумано свершений, сколько идей вьется, как сладко подолгу утомительно целоваться, прежде чем приступить к главному делу, как радостно подолгу беседовать о самом разном и интересном, прежде чем снова начать целоваться!

— Они упали где-то вон там, а мы как раз в это время купались, и может быть, когда ты гладил меня по спине, там они испускали последние вздохи. Сколько же всего катастроф в этом году?

— Я подсчитал: вчерашняя катастрофа — четырнадцатая.

В Крыму отдыхали вместе — Незримовы и Ньегесы, режиссер и сценарист увлеченно перерабатывали в единый сценарий несколько рассказов Тэффи, которую открыл Конквистадор. Наконец-то забрезжило осуществление давней мечты снять легкую кинокомедию, без гайдаевщины, но с данелиевщиной, с горчинкой, но тоже легкой, и со вкусной грустинкой, по названию одной из ее книг — «Ничего подобного». Когда читали женам очередные порции сценария, те приходили в неописуемый восторг:

— Это будет ваш лучший фильм!

Покинув холодеющее день ото дня море, с готовым сценарием отправились в Москву. Поездом. Хотя мужья и нудели, что целые сутки тащиться. Ничего, зато, глядишь, целыми останемся, а главное, сценарий довезем. Оно конечно, да только Тэффи все еще под запретом. Не как Набоков или Гумилёв, но примерно в той же компании. Что скажут Ермаш-Барабаш?

— Вы что, перегрелись там оба? — сказал Ермаш, совсем недавно, в августе, назначенный председателем Госкино. — Тэффи — это Надежда Лохвицкая. Эмигрантка. Враг советской власти. К тому же ее брат был правой рукой у Колчака.

— Кажется, левой.

— Очень смешно!

— Да Филипп Тимофеевич, кто это сейчас вспомнит?

— Кому надо, тот сразу вспомнит. Не морочьте мне голову. Где про Ленина фильм?

— К стодесятилетию будет.

— Ну-ну, дошутитесь! Баловни судьбы...

Он старался выглядеть грозным, но больше смотрел на них с иронией Кларка Гейбла в роли Ретта Батлера, когда он взирает на Вивьен Ли в роли Скарлетт О’Хары. Кстати, почему этот фильм на московском показали, а в прокат так и не пустили, хотя этой прелестью Флеминг вот уже тридцать три года назад выстрелил?

— «Почему, почему»... По кочану! Опять строите из себя. Выйдет фильм, станут книгу читать, а там у этой Скарлетт муж и любовник кто?

— Кто?

— Куклуксклановцы, вот кто!

— Можно фильм выпустить, а книгу прижать.

— Ладно, умники, прочту ваш сценарий. Вас, кстати, высоко ценят там, — Тимофеич поднял вверх указательный палец, — а вы тут мне лапшу на уши вешаете со своей Тэффи. Коньяку или водочки?

13 октября уругвайская команда по регби летела в Сантьяго и разбилась в чилийских Андах на американском лайнере «Фэйрчайлд», погибло около тридцати человек. Это далеко, в Южной Америке, куда спасительные руки Адамантова и его конторы не так часто дотягиваются, а вот тут, у нас, под Тулой, он мог бы постараться выполнить просьбу потомка богов, но при мокром снеге и паршивой видимости в небе столкнулись два военно-транспортных самолета, и тоже, как в Чили, погибло около тридцати человек. И впрямь оставалась надежда лишь на иуду: вырастет и придумает, как загладить свое предательство, изобретет способ, чтоб самолеты не бились, а режиссеры не отказывались от идеи снимать про летучих людей.

— В области литературы, искусства и архитектуры Государственная премия Союза Советских Социалистических Республик вручается Бабаджану Рамзу Насыровичу за поэму «Живая вода».

— Ты слыхал про такого, Эол Федорович?

— Бабаджаняна знаю, Бабаджана впервые слышу.

— Мустаю Кариму — за сборник лирических стихов «Годам вослед».

— А это кто?

— Башкирский Пушкин.

— Аликову Юрию Ивановичу как автору сценариев, Соболеву Феликсу Михайловичу как режиссеру, Прядкину Леониду Федоровичу как оператору — за научно-популярные фильмы «Язык животных» и «Думают ли животные» производства студии «Киевнаучфильм».

— А животным почему не дали?

— Ну и шуточки же у вас, Марта Валерьевна! — Незримову было страшно весело в этот ноябрьский день накануне очередной Октябрьской революции в Большом кремлевском дворце, в зале заседаний Верховного совета СССР, где вручалась преемница Сталинской премии, вторая по значению и деньгам после Ленинской. Еще недавно он был уверен, что премию дадут Ростоцкому — за настоящий шедевр «А зори здесь тихие». Фильм стопроцентно великий, Незримов с восторгом и хорошей завистью три раза посмотрел его. Но не зря Ермаш тыкал пальцем в небо — в конце октября «Известия» опубликовали постановление, тексту которого Эол до сих пор не мог поверить.

Что медлят? Вручают Равенских за спектакль о Павке Корчагине и Наталье Сац за «Три толстяка», Родиону Щедрину за ораторию «Ленин в сердце» — у кого-то он, видите ли, в сердце, а Эолу в желудок забрался, пришлось оттуда вырезать.

— А Плисецкая насколько его старше?

— Да лет на десять. Ишь ты, в сердце у него.

— Да не у него, а в сердце народном. Вы чем слушаете, товарищ кинорежиссер?

— Ну когда же?!

— Ефимову Борису Ефимовичу за политические плакаты и карикатуры последних лет.

— О, кукрыникс очередную премийку откукрыниксил.

— Да какой же он кукрыникс, Ёлкин! Кукрыниксы — Куприянов, Крылов, Соколов, shame on you!

— А, точно, не кукрыникс.

— Художественный фильм «Страшный портрет» по мотивам повести Николая Васильевича Гоголя «Портрет». Ньегесу Александру Георгиевичу, автору сценария.

— Ёханый бабай! — пробурчал испанец, выходя к сцене для получения премии.

— Незримову Эолу Федоровичу, заслуженному деятелю искусств РСФСР, кинорежиссеру.

Незримов встал, огляделся по сторонам. лица, восторженные и насмешливые, добрые и злые, смешались в какой-то сплошной супрематизм, казалось, стоит именно сейчас оттолкнуться, как во сне, от пола и полететь над всеми, чтобы ни у кого не осталось сомнений, что именно он достоин получения государыни, как называл премию ехидный Ньегес, и именно из-за возникшего ожидания полета он некоторое время торчал как пьяный клен ногой в сугробе покуда не услышал:

— Незримов Эол Федорович есть в зале?

Тогда он пошел и из рук писателя Николая Тихонова получил диплом с коробочкой, в которой таился знак его качества, и, посмотрев на сидящего в президиуме Герасимова, почему-то очень хмурого, сказал коротко:

— Наш фильм об искусстве и лжеискусстве. Об эстетике и антиэстетике. Борьба между ними продолжается. Благодарю за высокую оценку нашей работы.

А время текло дальше:

— Оператору Касаткину Виктору Станиславовичу. Кореневу Владимиру Борисовичу, исполнителю роли художника Чарткова.

И зал рукоплескал, рукоплясал, рукошелестел. И больше ни один художественный фильм в том году не удостоился государыни. А в ноябре не упал и не разбился ни один самолет. И чешская литература не обогатилась ни одним новым произведением. И гнетущее ожидание какой-то пакости со стороны Орловой и Александрова в первых числах декабря внезапно разрешилось счастливо. Эол возвращался домой по Лебедева-Кумача и увидел, как парочка прогуливается. Он замедлил шаг, надеясь, что они улизнут в свою дачу, но они намеренно остановились и ждали, когда он подойдет.

— Здравствуйте, — колюче поздоровался Незримов, внутренне приготовившись к какому-то удару, но Любовь Петровна вдруг рассмеялась весело: