Александр Сегень – Аромат пирогов (страница 2)

Они помолчали, молча пришли к выводу, что не только веселятся в Цедеельске, а действительно упорно работают на благо отечественной литературы, и продолжили беззаботно радоваться жизни.

Сахалинцев первым решил напомнить Егерю про уговор:

— Саня, слышишь звон колоколов? Тебе пора.

И вся компания, предупредив официантку, чтобы столик не занимали другие, отправилась в Большой зал. Там на сцене сидели все те же Золотарский, Бунтаренко, Солодухин и Кукожинов, но Полубарчук на сей раз не спал в уголке, а сидел посреди сцены и с важным видом отвечал на вопросы из зала. Егерь решительно направился во второй ряд, где имелись свободные места, и сел прямо напротив виновника торжества с таким видом, будто должен был спеть из моцартовского шедевра: «Дон Жуан, ты звал меня на ужин...» И так далее — подавай, дескать, пироги, конфетки-бараночки! Полубарчук при виде сей статуи Командора несколько смутился и стал подмигивать Егерю, который воспринял это подмигивание как призыв к действию и, когда Георгий Петрович закончил ответ очередному своему почитателю, поднял руку:

— Можно?

Полубарчук почему-то скривился, явно показывая Егерю, что можно, но не надо, однако Егерь не понял и встал со своего места, как встают из гроба, чтобы идти и сообщить Гамлету о том, как в ухо вливают яд.

— Вот я тут слушал вас. Все это, конечно, хорошо. Даже, я бы сказал, прекрасно. Но у меня возник вопрос.

— Так-так? — ёрзнул на стуле Полубарчук, все еще надеясь, что Егерь скажет что-нибудь умное.

— Не козел ли вы?

В зале наступила гробовая тишина, как бывает после вынесения смертного приговора, когда подсудимый должен зарыдать: «Не верю! Не может быть!» — а присутствующие на суде: «Собаке собачья смерть!», «Доигрался, гаденыш!», «Решение суда считаю несправедливым!», «Долой неправедную юстицию!», «Судью надо судить, вот кого!».

Но в данном случае никто даже не нашелся, что выкрикнуть, все стали перешептываться, спрашивая у рядом сидящих: «Я не ослышался?» А Полубарчук бросился спасать положение:

— Дорогие друзья! Это Александр Егерь, замечательный прозаик, даже лауреат премий. Человек сильного дарования, он часто бывает немотивированно оригинален. Как в данном случае. Это такая шутка с его стороны.

— Ничего себе шуточка! — выкрикнул из зала литературовед Корягин.

— Это мат самый настоящий! — выкрикнула женщина, неизвестная литературе, на что Полубарчук решительно возразил:

— Кстати, ошибаетесь. Это слово не матерное, а вполне печатное. В книге Мужаева «История села Булкина» есть про траву мудорезник, водоросль. Она так называется потому, что, когда у мужиков зацепится крючок и надо лезть его отцеплять, эта трава часто ранит им это самое. Вот и сам Мужаев здесь, в зале, присутствует, может подтвердить. Правда, Андрей Борисович?

— Правда! — со смехом подтвердил Мужаев.

— Ну вот видите, — облегченно засмеялся Полубарчук, радуясь, что нашел рояль в кустах.

— Минуточку! — снова прозвучал голос Егеря. — Это все из области языковедения. А у меня был конкретно задан вопрос. Господин Полубарчук, не козел ли вы?

Тут уж зал разразился общим негодованием:

— Зовите милицию!

— Пьяная выходка!

— Таким здесь не место!

— Да вышвырните же вы его!

— «Прозаик»... Хулиган, а не прозаик!

— Да просто провокатор, и все!

— Жид, наверное! Масон!

— Да позовите же милицию кто-нибудь!

Егерь развернулся лицом к залу и поднял перед собой кулак.

— Но пасаран! Не надо милицию! Я вижу, что не дождусь ответа на свой вопрос, и потому сам удаляюсь. Без конвоя попрошу, — бросил он человеку, пожелавшему выпроводить его под руку.

Честно говоря, вернувшись со всей своей честной компанией за столик в Пестрый зал, Егерь глубоко в душе опасался, что милиция все же заявится. Но прошел час, никто не явился брать его под белы рученьки, и он успокоился.

А тут через Пестрый зал в Дубовый повалило все общество приглашенных особых гостей Полубарчука. Сам Георгий Петрович весь сиял и нес перед собой огромный букет цветов, словно он только что спел все арии Шаляпина.

— Саня, ты был неправ! — вдруг произнес прозаик и поэт Михаил Долгополов.

— В чем это? — удивился Егерь.

— Видишь того мужика в генеральской форме? Это его отец. Генерал Петр Полубарчук.

— Ё-о-ожик в тумане! — так и просел Егерь.

— Гошка, конечно, не ожидал, что отец заявится. Они же всегда были в контрах. Разница убеждений.

— Теперь понятно, зачем он мне подмигивал... И что же теперь делать?

— Что делать? — воскликнул Петушков. — Иди за своей бутылкой коньяка.

— Пожалуй, теперь не надо, — осторожно пробормотал Артосов, который в те времена был известен пока только как прекрасный поэт и еще не успел закончить свой нашумевший роман «Мертвец гробу не чужд».

— Думаете, я струсил? — подбоченился Егерь.

— Саня не из таких, — веско подтвердил Сахалинцев.

— Ждите, я иду за коньяком! — решительно встал Егерь.

— Я с ним. Где Егерь, там всегда интересно, — сказал Сахалинцев и последовал за возмутителем спокойствия.

— А я себе не враг, — хихикнул Артосов, как человек, отвечающий за свой генотип.

— Я тоже, — смело заявил Долгополов.

— Да и я, — разумно определился Петушков.

Тем временем Егерь уже входил в Дубовый зал, отделенный от Пестрого узким буфетом с высокими стульями перед стойкой. Когда он вступил в один из лучших ресторанных залов Москвы, в котором некогда собиралась могучая масонская ложа, гости Полубарчука уже расселись, и Золотарский произносил тост. Но при виде Егеря он замолчал, и все посмотрели туда же, куда смотрел маститый литературовед, съевший большую собаку на Достоевском, чуть поменьше собак на Гоголе, Толстом, Салтыкове-Щедрине, Шолохове и совсем маленьких собачек на всех остальных обитателях питомника школьной программы.

Убеленный сединами человек в генеральской форме медленно вставал из-за стола, играя желваками и сжимая тяжелые военные кулаки. Егерь сделал три шага в направлении стола и своей неминучей смерти. Генерал сделал два шага ему навстречу. И тут Полубарчук схватил его за руку:

— Папа! Папа! Я сейчас все тебе объясню. — И стал быстро говорить что-то отцу на ухо.

Тот слушал, секунды длились так долго, что никому бы не пришло в голову думать о них свысока. Генерал постепенно менялся в лице и краснел. Наконец, выслушав сына, он глянул на него свысока и громко произнес:

— Так ты и в самом деле козел!

После этого он глянул на Егеря и поманил его жестом:

— Молодой человек, подойдите сюда, присаживайтесь. Официант!

Лучший официант Цедеельска Леша тотчас поднес стул и придвинул его под садящийся зад Егеря.

— Будьте добры, вот этому прекрасному человеку бутылку самого хорошего коньяка.

— Есть французский.

— Тащите французский! Это из моего кармана будет оплачено. Друзья мои! Разрешите сказать?

Генерал встал и произнес тост:

— То, что мой сын Георгий хороший писатель, труженик, создавший такой грандиозный пятитомник, — это всем известно. То, что он хороший друг, добрый парень, веселый, неимоверно образованный, настоящий знаток своего дела, — это тоже всем известно. То, что он патриот своей Родины, горячо любящий Россию, — это не поддается никаким сомнениям. Но то, что он еще и козел, — об этом пока знали только мы с матерью. И вот сегодня появился этот человек, который откровенно задал свой вопрос, и мы не имеем права осуждать его. Так выпьем же за...

— Сашу Егеря, — подсказал писатель Полубарчук.

— За Александра Егеря, товарищи! — закончил свой тост генерал Полубарчук.

Тем временем Сахалинцев, постояв немного и посмотрев сквозь летние очки на это февральское действо, не получил приглашения и отправился обратно в Пестрый зал.

— Ну что, Фортинбрас? Где труп Гамлета? — спросил его Долгополов.

— Похоронен с почестями, — ответил Фортинбрас в зеленых очках. — Шучу. Сейчас нам французского коньяка доставит.