Александр Сегень – Альпийские снега (страница 85)

Хорошо было, когда он возвращался домой и Арбузов отвлекал его от мыслей о семье. А теперь и Арбузов исчез, и по нему тоже приходится скучать. Как он, бедняга, помнится, жаловался на то, что чешется пятка, а почесать невозможно, потому что пятка у несуществующей ноги, врачи называют это фантомной конечностью. Ноги нет, а кажется, что она есть и либо болит, либо ломит, либо чешется. Павел Иванович удивлялся и никак не мог себе это представить, ведь у него-то конечности в целости и сохранности, и если болят или зудят, они всегда при нем.

Сейчас он согласился бы, чтобы Василий Артамонович пил, курил, ругался, сердился, лишь бы он тоже существовал. Но июль ампутировал его из жизни Драчёва. А что есть тоска по людям, которых сейчас нет рядом, как не фантомная боль?

Павел Иванович сердился на Василия Артамоновича: он, видите ли, не может в тылу отсиживаться, ему вынь да положь передовую! Главному интенданту, может быть, тоже опостылело венецианское окно, перечеркнутое андреевскими крестами, и душа рвется туда, на Сталинградский фронт, чтобы самому на месте увидеть собственными глазами, все проверить, отдать необходимые распоряжения. Но кто его-то отпустит? Хрулёв? Лично Сталин? Удалов? Виноградов? Никто.

Баба Дора и та ни в жизнь не отпустит.

— Ты домой-то хотя бы ходишь? Я как ни приду, ты все на своем посту сидишь как проклятый. Ни дать ни взять Прометей!

— Это точно, Прометей, — смеясь, продолжал работать главный интендант. — О людях забочусь, оттого и прикован.

— В столовую хотя бы спускаешься? Исхудал, родимец.

— Спускаюсь.

— Ну и назови мне хотя бы, какое там нынче меню?

— Дорофея Леонидовна, простите, пожалуйста, но вы меня отвлекаете.

— А ты не так должен сказать, а: «Пошла прочь со своим меню, старая ведьма!» Немец-то, скотина, вона уже до Волги дошел... Ладно, ладно, прости меня, грешную. Работай, сердешный.

А немец и впрямь скотина, дошел-таки до Волги. Причем как — 23 августа при мощной поддержке авиации 16-я танковая дивизия вермахта, преодолев за сутки более пятидесяти километров, ворвалась в Спартановку — северный пригород Сталинграда. А вражеские самолеты совершили массированный налет на город и нанесли сильнейшие разрушения.

Интендантская служба РККА стонала — отныне все требовалось перебросить на левый берег Волги, чтобы потом с огромнейшими трудностями переправлять на правый, а Волга в тех местах тебе не Москва-река, а широкая водная преграда.

«Дорогая Маруся, тут выяснилось, что Гитлер увидел твою фотографию и наступал на Москву с единственной целью отобрать тебя у меня. Но когда наша доблестная Красная армия дала ему отпор, разведка донесла Гитлеру, что ты с девочками в Новосибирске, и он разработал план наступления на южном направлении, чтобы перейти Дон, Волгу, пойти за Урал, в Сибирь и дойти до Новосибирска. Если же вы с девочками сейчас вернетесь из эвакуации, то он снова изменит свои планы и двинется на Москву с юга. Вот почему я прошу тебя повременить с желанием вернуться в Москву до тех пор, пока Красная армия не одержит победу под Сталинградом».

Когда Павел Иванович писал это письмо, уже развернулись бои в самом Сталинграде, вокруг тракторного завода гремело сражение, а в это же время на самом заводе продолжали производить танки, и они выходили в бой прямо из заводских ворот. Точно так же и с артиллерийского завода «Баррикады» снаряды поступали из цехов сразу на передовую. Узнав об этом, Драчёв вспомнил, что он не просто Павел Иванович, а Повелеваныч, и если он написал жене, что Красная армия одержит победу, то так тому и быть. Теперь, когда кто-нибудь в докладе допускал: «Если немцы сумеют переправиться на левый берег Волги», — Драчёв строго останавливал докладчика:

— Не сумеют. Не переправятся. Что вы на меня так смотрите? В Сталинграде враг будет полностью разгромлен. Планы отступления в сторону Казахстана, Астрахани и Саратова останутся нереализованными. Можно сохранить их для истории, но больше они ни для чего не понадобятся.

Как шаман погружает себя в исступленное состояние, чтобы предвидеть будущее, так и главный интендант РККА, с головой уходя под толщу дел, ненадолго выныривал из глубин и видел удивительные вещи: красное знамя, развевающееся над каким-то важнейшим немецким зданием, орден в виде звезды, усыпанной бриллиантами и украшенный надписью «Победа»... Подойдя однажды к венецианскому окну, он на секунду увидел наши войска, марширующие по Красной площади к Мавзолею в новом изящном обмундировании, при погонах, а в руках — склоненные к брусчатке знамена поверженной Германии... Эти видения время от времени вспышками озаряли его воспаленный мозг, но он знал, что это не бред, не наваждение, а проблески грядущей правды.

— Перестаньте мне говорить о потере Сталинграда! — возмутился он, когда начальник Упрвещснаба Карпинский докладывал о том, что с потонувшей баржи удалось извлечь и спасти двести тысяч пар обуви, которые предлагается отправить в астраханский тыл.

— Простите, товарищ главный интендант, — обиженно ответил Николай Николаевич. — Я просто сказал, что поскольку немецкие войска овладели центром Сталинграда...

— И что? — спокойно, но сердито перебил его Драчёв. — Это не значит, что они уже окончательно взяли город. Всем прекрасно известно, что Сталинград вытянут вдоль Волги на пятьдесят километров, и если сегодня немцы взяли один центр города, мы спокойно можем назначить центром любой другой район. Схвати змею посередине, она изовьется и укусит тебя. Судьба всей войны решится в Сталинграде, и это не подлежит никаким сомнениям.

Уверенность в скорой победе на Волге настолько в нем окрепла, что он даже черканул в Новосибирск: «Можете начинать собираться к скорому возвращению в Москву».

Арбузов написал ему: «Если Красная армия победит германскую в Сталинграде, то нам легче будет атаковать немцев здесь, под Новгородом», и Драчёв ответил: «Никаких если! Она победит, и твои питомцы станут бить врага на древней земле русской!» Это письмо от Василия Артамоновича оказалось последним. Прошел месяц, а он так и не ответил на следующие письма Драчёва.

В середине октября в Сталинграде развернулись самые ожесточенные бои за каждую улицу, за каждый дом, за каждый двор, за Мамаев курган, за Лысую гору, и если жители великой страны новое утро встречали с тревогой и болью, ожидая как победных, так и горестных сообщений советского Информбюро, то главный интендант РККА, услышав новости, удивлялся: «Как, еще не сегодня? Ну ладно, подождем до завтра».

С Северо-Западного фронта сообщалось, что войска 34-й армии перешли в наступление на Демянский выступ, и это утешало: какие уж тут письма, если его питомцы наступают, а Арбузов их поддерживает своей кормежкой. Только бы снова не лез с термосом по обстреливаемому полю, горячая голова!

В начале двадцатых чисел октября от жены пришло письмо с сообщением, что она уже уволилась с должности помощника начальника финансового отдела СибВО, вещи собраны, что с дочерьми ждут возвращения в Москву. И в тот же день позвонил Хрулёв:

— Подготовьте доклад об обстановке со снабжением Красной армии в Сталинграде, вечером мы с вами идем в Кремль на прием.

Казалось бы, конца не будет ожиданию этого «мы с вами», и вдруг глядь — вот уже и визит в Кремль остался позади, томительное сидение в приемной, где первым зашел в кабинет Верховного Хрулёв, а уже через десять минут, когда огромные напольные часы зазвенели десять по московскому времени, личный секретарь Сталина полковник Поскрёбышев, маленький, лысый, о нем говорили «ходячая энциклопедия», вышел из кабинета и пригласил:

— Генерал-майор Драчёв!

И Повелеваныч, волнуясь, будто доселе ни разу не видел Сталина, но памятуя поучения Гроссер-Кошкина, вошел с папкой под мышкой так, будто не на прием к вождю народа, а к парикмахеру, чтобы тот слегка подправил прическу. А правда ли, что вы уже вызвали в Москву из эвакуации свою семью? Правда, товарищ Верховный главнокомандующий. Значит ли это, что вы твердо верите, что сейчас под Сталинградом наступит переломный момент всей Отечественной войны? Я в этом убежден, товарищ Сталин. Но ведь немцы уже полностью овладели городом. Позвольте возразить, не городом, а лишь его территорией, поляки тоже владели Москвой, но Минин и Пожарский их вышибли из нее, французы тоже овладели Москвой, и к чему это привело? Но ваши убеждения основываются ведь не только на исторических аналогиях? Разумеется, товарищ Сталин, они основаны на глубоком анализе всей ситуации, включая сиюминутное положение дел в обеспечении обеих сражающихся армий, и я готов подробно доложить о том, чем обеспечена Красная армия и чем не обеспечен вермахт, оставивший значительное количество подземных складов, вырытых в степях между Волгой и Доном, в то время как наши склады на левом берегу Волги, несмотря на трудности при доставке через широкую реку, а также обильно оснащенные склады в Камышине и других секретных местах функционируют более мобильно; но дело даже и не в этом, а в том состоянии духа бойцов Красной армии, я бы даже привел слова Пушкина, «в остервенении народа». Да, я помню: «Гроза двенадцатого года настала, кто тут нам помог? Остервенение народа, зима, Барклай иль русский Бог?» Зима нам тоже поможет, товарищ Сталин, в степях под Сталинградом она лютая, а Гитлер, судя по всему, так и не выучил уроков Подмосковья. Стало быть, вы ручаетесь, что Главное интендантское управление подготовилось к контрнаступлению под Сталинградом? Головой отвечаю, товарищ Верховный главнокомандующий! А пепельница для курящих по-прежнему стоит на вашем столе? Разумеется, товарищ Сталин, в ней еще долго лежал пепел из вашей трубки.