Александр Сегень – Альпийские снега (страница 5)
Думал ли паренек из глухой русской глубинки о таком повороте судьбы! С берегов Камы — в райскую местность, где производится самое знаменитое шипучее вино! И дислокация — в Реймсе, городе, где французские монархи короновались на протяжении столетий, где стоит красивейший собор, воспетый многими поэтами, включая и наших. И, разместив свой штаб в форте Помпель под Реймсом, генерал Марушевский поставил перед русскими молодцами задачу держать оборону на линии Шампань — Арденны и не пустить германцев, рвущихся к Парижу.
Французы принимали наших радушно, угощали своими паштетами, фасолево-мясной похлебкой кассуле, колбасками с требухой, свиными ножками в белом вине, петухом в красном вине и конечно же настоящим шампанским, которое тут, в Шампани, уж никак не заподозришь в подделке. А и то сказать, еще бы им не стараться, ведь русские прибыли свою дешевую кровь проливать вместо драгоценной французской!
И они проливали. Да так, что начальник французского Генерального штаба маршал Фердинанд Фош, тот самый, что в своем железнодорожном вагоне подписал Компьенский мир, завершивший Первую мировую войну, в порыве откровения однажды признался: «Если Франция и не была стерта с карты Европы, то лишь благодаря России».
И это не пустые слова. Именно Русский экспедиционный корпус, умело и мужественно сражавшийся на линии Шампань — Арденны, не дал немцам прорвать оборону и устремиться к столице Французской республики. От Реймса до Парижа всего полторы сотни километров, пешком — около полутора суток. И если бы немец проломил оборону русских, остановить его было бы очень трудно, если вообще возможно. Французам к тому времени воевать надоело, они охотнее сдавались в плен, высоко поднимая руки, за что от немцев получили обидное прозвище «загорелые подмышки».
Именно тогда солдаты кайзера впервые в истории применили огнеметы, а люфтваффе пополнилось важнейшим изобретением — синхронным пулеметом, стреляющим сквозь действующий пропеллер, не повреждая его.
Немцы обрушили на защитников Франции всю свою огневую мощь. Крупнокалиберные снаряды превращали леса в подобие скошенных пшеничных полей. Вся территория от границ Бельгии и Германии до Реймса и Нанси была перепахана так, что исчезли дороги, поверхность земли была издырявлена воронками и усеяна грудами разлагающихся трупов, осквернявших окрестности невыносимым смрадом.
Вот где впервые довелось воевать унтер-офицеру Драчёву. И новый, 1917 год встречать в холодных палатках и окопах на чужбине.
Удивляло беспечное отношение французов к дренажной системе. Если наш солдат окапывался основательно и случаев траншейной стопы не наблюдалось, то французы почему-то не утруждали себя обустройством дренажа, сутками стояли в окопной грязевой жиже, и в итоге едва ли не каждого двадцатого отправляли в госпиталь с гнилыми пятками и пальцами ног. Невольно закрадывалось подозрение, что этот каждый двадцатый с помощью такой уловки оставался без пальцев, а то и без всей ступни, зато живой и, обретя статус инвалида, отправлялся домой. А наш русский губошлёп воевал вместо него, потому что ему такая постыдная хитрость противна.
Из всех соратников-сослуживцев Драчёву тогда запомнился ровесник — повар Василий Арбузов, человек, как и он, незаурядный, с острым умом, веселый, ни при какой погоде не унывающий. До войны он работал на знаменитом Ижевском оружейном заводе, в столовой, где так виртуозно готовил, что о нем знал весь Ижевск. Когда в Екатеринбурге формировался 5-й особый пехотный полк, на Арбузова все указали: перед французами, известными кулинарами, Вася не просто не осрамится, но и за пояс их заткнет. А он и впрямь такие блюда выделывал, что местные изумлялись. Девятнадцатилетний парень не только русской кухней владел в совершенстве, но и местную быстро освоил так, что чванливые французские кюзинье признавали его победителем.
Помимо кулинарного искусства, в Арбузове восхищало умение ловко добывать все необходимые ингредиенты, отчего потом Драчёв не раз вспоминал ижевца: «Эх, его бы в мое ведомство!»
Вот потому сейчас, 21 октября 1941 года, слушая донесения начальника Упродснаба — Управления продовольственного снабжения — Белоусова, Павел Иванович вдруг вскинул бровь:
— Как-как вы говорите? Арбузов?
— Так точно, товарищ генерал-майор, Арбузов его фамилия.
А Белоусов, помимо всего прочего, рассказывал о подвиге фронтового повара, который, рискуя жизнью, пройдя через насквозь обстреливаемое поле и получив три ранения и контузию, доставил на позиции термос с горячим гуляшом и рюкзак с хлебом, салом и овощами. Он чуть не умер от загноения раны в ноге, но врачи полевого госпиталя сумели спасти не только самого повара, но и его ногу, а теперь он находится на окончательном излечении в 426-м куйбышевском военном госпитале.
— И представьте, Павел Иванович, наши доблестные органы не могли решить, что с этим Арбузовым делать, — с усмешкой говорил Белоусов.
— То есть?
— А то и есть, что, с одной стороны, он совершил мужественный поступок, а с другой — подверг себя риску, отчего подразделение могло остаться без высокопрофессионального повара.
— И что же решили?
— Всё же решили, что подвиг покрывает собой необоснованность действий Арбузова. Хотели даже представить к награде, но передумали. Мол, эдак мы вообще без поваров останемся, если на его примере станем воспитывать других.
— А как его имя и отчество, этого Арбузова?
— Довольно запоминающееся, товарищ генерал-майор, Арбузов Василий Артамонович.
«Он!» — обрадовался Драчёв, но проявил присущую ему сдержанность и мягко произнес:
— Василий Федотович... Сейчас, конечно, не время, но мне бы в дальнейшем хотелось заполучить себе этого повара. Не смотрите на меня так. Я с ним во Франции воевал в составе Русского экспедиционного корпуса.
— Понимаю, Павел Иванович, — кивнул Белоусов и записал себе.
Этот начальник продовольственного ведомства Главной интендантской службы Красной армии нравился Драчёву такой же уравновешенностью, как у него, выправкой и особенно почему-то залихватским суворовским крендельком, в который его прическа сама собой завивалась на темени.
Всего на год моложе Павла Ивановича, Василий Федотович происходил из тамбовских крестьян и тоже с тринадцати лет работал в конторе, только лесной. На войну пошел добровольцем, служил в кавалерии. В октябре 1917-го его полк сняли с фронта и отправили на подавление Петроградского восстания, но солдаты по пути из эшелона выгрузились и идти на Петроград отказались. Воевал в Гражданскую, получил первый орден Красного Знамени, а после войны окончил военно-хозяйственное отделение Института народного хозяйства и дальше занимался продовольственным снабжением Красной армии, за пару лет до начала войны занял должность начальника Упродснаба.
— Да, Василий Федотович, возьмите, пожалуйста, себе на заметку этого Арбузова, — добавил Павел Иванович. — Так, что у нас там дальше?..
Глава третья
Золотое сердце России
Сейчас, узнав о своем французском сослуживце, что он жив и по-прежнему совершает подвиги, генерал Драчёв не сразу переместился с дальних подступов к Парижу на ближние рубежи обороны Москвы, где обстановка царила гораздо более тяжелая, чем тогда в Шампани. Одно только спасибо: тогда гунны применяли отравляющие газы, сейчас фрицы пока этим не баловались.
Впрочем, первыми неблагородное оружие применили французы, но используемый ими в газовых атаках слезоточивый этилбромацетат не сильно вредил немчуре, а скоро и вовсе закончился. Зато немцы 22 апреля 1915 года прославились удачным опытом использования хлорного горчичного газа под бельгийским городом Ипр, когда желто-зеленое облако одним махом унесло жизни пяти тысяч британских солдат.
Началась эпоха химического оружия, которое применялось на разных фронтах всеми сторонами, включая и нашу — во время Брусиловского прорыва. Примитивные и малоэффективные марлевые повязки сменил противогаз, предложенный русским химиком Зелинским на основе им же изобретенного активированного угля.
Что это за гадость, унтер Драчёв узнал 31 января 1917 года, когда газовую атаку немцы применили против 3-й бригады Русского экспедиционного корпуса. Насколько русский человек сосредоточен и целеустремлен в бою, и насколько он же бывает небрежен в отношении собственной жизни вне боя! Противогазы выдавались всем, но не все соблаговолили держать их при себе, что и привело к гибели трех сотен наших солдат в тот ядовитый последний день января.
И Драчёв мог бы оказаться в их числе, если бы не был тем Повелеванычем, коего он сам в себе воспитал, во всем ответственным, чуждым любых проявлений головотяпства. Уж противогаз-то он всегда держал при себе и не слушал разгильдяев, говоривших: «Полгода, как нам эти рыбьи глаза выдали, а до сих пор они ни разу не пригодились». И это еще хорошо, что таких горе-удальцов оказалось всего три сотни, а не каждый второй. В большинстве своем солдаты понимали, что и одного раза хватит, если германцы вздумают применить газовую пакость.
Но до чего же страшно видеть, как рядом корчится в предсмертных муках твой однополчанин, и ты не можешь ему помочь, потому что у тебя «рыбьи глаза» оказались под рукой, а у него они легкомысленно остались в блиндаже! Или очко выбито, а он не удосужился позаботиться вставить новое. Спасти его, а самому погибнуть? Нужна ли такая самоотверженность, если ты о своей безопасности позаботился, а он дурака валял?