Александр Сегень – Альпийские снега (страница 46)
— Так вот почему у них больше сбитых наших самолетов, чем у нас немецких! — возмутился Павел Иванович. — Я этого не знал.
— Ну а к тому еще добавьте свободную охоту, — продолжил Фалалеев. — Тактический способ ведения боевых действий, когда сбивший несколько наших самолетов немец записывается в свободные охотники. Он может, когда ему заблагорассудится, вылететь на поиски жертвы и сбивать кого захочет, особенно если видит нашего необстрелянного пилота. А с опытом, поверьте, приходит и глаз, кто перед тобой — матерый или новичок. У нас эта тактика не используется, наши боевые летчики привязаны к поставленной перед ними задаче и не имеют права от нее отклоняться.
— То есть вы хотите сказать, что не согласны с нашей тактической системой? — спросил Кунц.
— Нет, — ответил Федор Яковлевич, — я просто говорю о разнице системы подсчета боевых побед в авиации.
— Но она вам не нравится?
— Я этого не говорил. Я считаю, что она честнее немецкой. Но когда подводятся итоги, у немцев оказывается втрое больше побед, чем у наших.
— Послушайте, Станислав Юрьевич, — вдруг осенило Драчёва, — я вот смотрю на вас, и мне кажется, вы похожи на Порфирия Петровича — следователя из «Преступления и наказания» Достоевского.
— Странно, — нахмурился Кунц. — Впрочем, я Достоевского не люблю и не читал из принципа.
— Отчего же?
— Как отчего? Разве вы не знаете, что Ленин называл его архискверным? Или вы не согласны с Владимиром Ильичем?
— Согласен, — кивнул Драчёв. — Вот сейчас читаю «Село Степанчиково», и с души воротит. Всем героям Достоевского следовало бы подлечиться у психиатра.
— Зачем же читаете?
— Хочу знать, за что именно Владимир Ильич называл его архискверным. И вам советую. Кстати, вот еще какое совпадение: у следователя в «Преступлении и наказании» была знаете какая фамилия?
— Какая?
— Кунц.
— Да ладно вам! — удивился Станислав Юрьевич. — Не может быть!
— По-моему, он там вообще не имеет фамилии, — задумался Туполев.
— Имеет, — гнул свое Павел Иванович. — Но всего один раз упоминается. Станислав Юрьевич, возьмите в библиотеке этот роман и найдите, где он назван Кунцем. Заодно на будущее потренируете свою внимательность.
— Хорошо, попробую, — озадачился возможный стукач.
— А в «Селе Степанчикове», — повернулся Павел Иванович к Федору Яковлевичу, — есть персонаж Фалалей, юное забитое существо, всеми помыкаемое.
— Это про меня! — засмеялся Фалалеев. — Я тоже юное забитое существо!
— А про водку-то... — вдруг вспомнил Туполев. — Сейчас как обстоят дела? Сколько ее поставляется в действующую армию?
— В месяц около пятидесяти цистерн, — ответил Драчёв. — В цистерне, как известно, пятьдесят тонн. Получается около двух с половиной тысяч тонн.
— Эдакие небольшие водочные озера, — усмехнулся Федор Яковлевич. — Неужели у нас такие запасы любимого напитка?
— Были, — вздохнул Павел Иванович, — но сейчас приходится разбавлять спирт. И в цистерны мы наливаем разбавленный, во избежание ожогов пищевода. Далеко не всякий, знаете ли, спиртягу способен безболезненно проглотить.
— Это точно, — со знанием дела кивнул Станислав Юрьевич. — Я однажды полстакана спирта хватанул, другим стаканом стал запивать, думал, вода, а там тоже спирт. Чуть не окочурился!
— В чистом виде поставляем исключительно в медицинских целях, — продолжил Павел Иванович. — Вообще же, с этими наркомовскими у нас, интендантов, лишняя головная боль. Ведь главное дело, чтобы боец был сыт, обут и одет, а уж пьян и нос в табаке — лучше бы не в военное время.
— О, а расскажите про табак! — оживился Кунц.
— Про табак за ужином, — отказался Драчёв. — Обед-то уже давно кончился.
— Ладно, — смирился возможный стукач и не удержался: — Если финн вонзается в финку — это половой акт, а если финка вонзается в финна — это акт справедливого возмездия.
Глава девятнадцатая
Тоска
Как бывает на отдыхе, первый день кажется длинным, а потом они начинают сокращаться и мелькать один за другим. По утрам катались на лыжах, и не всегда удавалось избежать компании говоруна Кунца, с которым — слаб человек! — Туполев и Фалалеев все-таки распили бутылку водки под черную икру, а стало быть, приняли его в свое сообщество. За обедом вели разговоры, стараясь не давать Кунцу возможности мучить их своим остроумием. И как только кто-нибудь говорил о том, что его не устраивает, этот тип всякий раз оживлялся и записывал себе на мозговых извилинах слова собеседников.
Вот уже два раза Павлу Ивановичу ставили пиявок на загривок, и это оказалось не больно и не так противно, как он себе представлял гирудотерапию раньше. А сухие углекислые ванны и вовсе оказались источником приятных ощущений, когда тебя помещают в ящик, а голова остается снаружи, просунутая через отверстие в резиновой попоне, и в ящик пускают горячий пар, отчего все, кроме головы, оказывается как бы в бане, поры расширяются, и тогда к пару добавляют углекислый газ. После первой процедуры Павел Иванович вернулся в номер, лег, блаженно уснул и проспал пять часов кряду, едва успел на ужин. После второй тоже поспал, но уже не так самозабвенно.
По окончании первой недели он чувствовал себя настолько хорошо, что испытывал стыд по поводу своего дальнейшего пребывания в Архангельском. Уже нестерпимо хотелось броситься в работу, он чувствовал себя дезертиром, наслаждающимся жизнью, в то время как вся страна, обливаясь кровью, сражается с ненавистным врагом. Но доктор Чайкин вынес суровый приговор:
— Я вас понимаю, но полученное лечение необходимо закрепить. Так что смиритесь.
Давление у него нормализовалось, исчезла одышка, он перестал себе улыбаться в зеркало, непринужденно ходил на лыжах, с наслаждением плавал в бассейне, охотно слушал собеседников и сам что-нибудь рассказывал, когда гулял с другими архангелами по территории райского уголка.
В начале второй недели им устроили экскурсию. Пожилая музейная работница Валентина Петровна обстоятельно и подробно повествовала об усадьбе. Большинство достойных внимания экспонатов отсутствовало, и она показывала их фотографии, а закончив мероприятие, произнесла:
— Многие называют Архангельское «наш маленький Версаль», но я с этим категорически не согласна. Считаю, что Версаль это их французское маленькое Архангельское.
И Павел Иванович воскликнул:
— Молодец какая!
А Туполев склонился перед Валентиной Петровной и поцеловал ей руку, на что потом Кунц заметил:
— Руку целовать... Старорежимные привычечки. Вы, Андрей Николаевич, не дворянин ли часом?
— Мать дворянка, — не моргнув глазом ответил авиаконструктор. — Урожденная Лисицына. И сей факт не подвергался сокрытию.
— Понятно. Училка спрашивает: «Сиволапов, ты, говорят, из дворян?» — «Из дворян, Марья Павловна». — «Тогда понятно, почему ты не отличаешься ни умом, ни трудолюбием».
— Не смешно, — сказал Драчёв. — У меня, кстати, и мать, и жена — обе Марии Павловны. А вы «Преступление и наказание»-то прочли?
— Тягомотина, еле дошел до вашего Порфирия Петровича. Но что-то он там никак по фамилии не фигурирует. Я, вообще, не особо люблю читать.
— А мне люди из окружения Сталина говорили, что он каждый день одну-две книги прочитывает и всем советует читать побольше. Может, вы со Сталиным не согласны, Станислав Юрьевич?
— И кстати, Владимир Ильич Ленин тоже был дворянином, — сказал Туполев.
— С какой это стати? — возмутился Кунц.
— А с такой, что его отец Илья Николаевич Ульянов дослужился до чина действительного статского советника, который в Табели о рангах соответствовал чину генерал-майора и давал право на потомственное дворянство.
— Ленин дворянин? Смотрите не ляпните это где-нибудь еще! — предостерег возможный стукач.
Чем здоровее становился организм Павла Ивановича, тем сильнее грызла его тоска по жене и дочкам и тем чаще доставал он их фотографию, где девочки в матросках, и подолгу ими любовался, предаваясь воспоминаниям.
В свои тридцать лет Павел Иванович стал крупным военным начальником — руководителем снабжения всего Сибирского военного округа. А выглядел совсем еще юношей, сколько ни пытался напускать на себя важности и говорить баском.
— И ничего, — строго поддерживала его жена, — Александр Македонский к тридцати годам разгромил Великую Персию и стал царем Азии. И вряд ли при этом он не выглядел юным.
Новосибирск продолжал обустраиваться, и перед новым, 1927 годом на углу Красного проспекта и Семипалатинской улицы открылось здание Сибкрайсоюза потребительских обществ, с ризалитовым фасадом, второй и третий этажи занимали учреждения, квартиры и огромный зал собраний, а весь первый сверкал витринами — здесь расположился самый большой в городе магазин. Такого роскошного выбора товаров сибиряки еще не видывали. Причем товаров не только советского производства, но и американских, английских, немецких. Здесь Павел Драчёв купил жене самое модное британское кашемировое платье, с нисходящей талией, заканчивающееся кружевным воланом, и шляпку-клош.
— Купили вашей маме мешок и горшок, — сказал он дочерям.
Но хоть он и называл такое платье мешком, а такую шляпку горшком, соседка Искра Громова чуть не сдохла, когда впервые увидела Марию в обновках:
— Да вам, роза-ругоза, не в наших совдепиях щеголять, а по Парижам! И не с таким мужем, а с Дугласом Фэрбенксом. Вылитая Мэри Пикфорд.