Александр Сегень – Альпийские снега (страница 43)

— Контрреволюционная, между прочим, теория! — строго, но с усмешкой осадила собеседницу Мария.

Та растерялась, испугалась даже, забегала глазками. Наконец взяла себя в руки:

— Ну, может быть, детей мы когда-нибудь захотим. Но только чтобы они дальше коммунизм строили. Но вы подумайте, как бы звучали ваши имя и фамилия, если бы вы остались Бурановой, а имя поменяли на, допустим, Звезда. Звезда Буранова! А?

— Хорошо, я подумаю, — чтобы только отвязаться, произнесла Мария.

— Так-так, стало быть, я зародила в вас огонь правды, — восторжествовала соседка. — И про стакан воды подумайте.

— А что стакан?

— А то. Допустим, вам страшно захотелось пить, вам подносят стакан воды, а вы кричите: «Нет! Принесите мне в моем стакане! Я только из своего пью». Разве это не глупо? А за вашим стаканом надо домой идти, когда вы на работе находитесь. Нет ведь, вы ведь выпьете из того, который поднесли. Вот так же и в сексуальных отношениях.

— А если я вдруг захотела бы с вашим Мущининым...

— Да на здоровье! При его ответном желании, естественно.

— Я, конечно, слышала подобные разговоры...

— Вот вы говорите «контрреволюция», а сами ведете себя радикально контрреволюционно, — пошла в контрнаступление Искра Громова. — Ленин написал: «Долой все сексуальные запреты!» Вы против Ленина?

— Нет, я за Ленина, — стойко держала крепость Мария. — Но он, насколько мне известно, до самой смерти оставался верен Надежде Константиновне. Не разводился с ней.

— А фамилия ее какая? Ульянова-Ленина? Дудки! Она так и осталась Крупской. И сейчас остается.

Мария Павловна вдруг вспомнила о Мущинине и содрогнулась. Уж с кем, с кем, только не с ним. Да и вообще ни с кем!

— Простите, Искра... Можете быть уверенной, что с вашим мужем у меня никогда... Да и вообще ни с кем.

— И очень глупо, товарищ женщина. Не для этого мы революцию совершали. Смелее сбросьте с себя оковы сексуального рабства!

— А не станут ли люди рабами сексуальной свободы? — вдруг осенило Марию.

— Ну, это вы загнули! — рассмеялась соседка. — Рабы свободы. Нечто несуразное произнесли.

— А дети? Как же дети? — ужаснулась стойкая защитница ценностей брака. — Как они посмотрят, что сегодня у них один отец, завтра другой, сейчас одна мать, а завтра другая? И так до бесконечности.

— Вот потому я и говорю, что дети — вопрос спорный. Не успели вы одного родить, уже второго в животе носите. Сколько месяцев?

— Шестой пошел.

— Ужас какой! Я бы ни за что... Ну или потом, не сейчас.

Когда Мария пересказывала разговоры с Искрой мужу, Павел насупливался, сердился:

— Дурость. Не веди с ней подобных бесед.

— А она говорит, что этот стакан воды неотъемлемо вписывается в идею мировой революции.

— Прямо уж неотъемлемо! Я лично считаю по-другому.

— Сформулируй.

— Стакан воды... Стакан воды... А вода-то в нем грязная! Можно заразиться, а то и вовсе сдохнуть от какой-нибудь дряни.

— Это ты точно сказал! Какой ты у меня умный!

— Они все просто не любят друг друга, вот и суют друг другу грязные, засаленные стаканы, в которых вместо чистой воды — нечистоты.

— Прекрасно! Я прямо так в следующий раз ей и скажу.

— Да не надо вообще с ней разговаривать. Кто они вообще такие? Во всей нашей революции один свой стакан увидели, и больше ничего. Маркс сказал: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Не сказал: «Стаканы всех стран, соединяйтесь!»

Мария от души рассмеялась. Потом задумалась:

— Я когда с ней разговариваю, меня начинает тошнить.

— Вот видишь, это даже и вредно. Пусть что хотят, то и делают, чепешкаются направо-налево. Думаю, со временем умные люди очистят коммунистическую идею от шелухи.

— Чепешкаются! — снова засмеялась жена. — Вот именно что мы любим друг друга, а такие, как этот Мущинин и эта Громова, только чепешкаются. Причем и направо, и налево, и вкривь, и вкось.

— Это такие, как они, физкультурники голыми по Красной площади Москвы прошли в двадцать втором. И по Харькову, кажется. Общество «Долой стыд!». Меня это выводит из равновесия. Наша революция должна быть смелой и дерзкой, но не бесстыдной. Стыд и совесть — только это отличает человека от животного.

— Собака тоже бывает стыдливой. Понимает, что нагрешила.

— Собака просто боится наказания. А человек боится перестать быть человеком. «Долой стыд!» означает не только обнажать то, что мы на людях прячем под одеждой. Это означает: воруй, бери взятки, подличай, клевещи и так далее. Я бы бросил лозунг: «Долой бесстыдство!» В дореволюционной России бесстыдно наживались на народе, брали взятки, воровали, развратничали, жили в огромных дворцах и обжирались, когда подавляющее большинство ютилось в комнатушках и вело полуголодное существование. И мы совершили революцию, чтобы отменить отсутствие стыда. У нас, к примеру, иной раз интенданты воруют, берут взятки — и что же? Схватишь такого за руку, а он тебе: «Долой стыд!» Нет уж, все это бесстыдство следует выжигать каленым железом, только тогда мы построим коммунистическое общество. В том числе и бесстыдство сексуальное. До чего додумались, мужеловство разрешили!

— Мужеложство.

— Да хоть как назови, оно остается мерзостью.

— Кстати, эта Искра тоже рассуждает...

— Ой, даже не говори мне о ней! У нас соседи — свиньи.

— Но такие физкультурники прямо. И идеологически подкованы. Маркса читают. А мы Маркса не читаем.

— Они даже и не муж и жена. Не расписаны нисколько. Пусть считают нас замшелыми и старорежимными, но я так решительно не считаю. Святость супружества мировой революцией не отменяется. Эти основы жизни нельзя расшатывать. Иначе случится общечеловеческая катастрофа.

— Мы с тобой тоже физкультурники, любим спорт, — заметила Мария. — Но вид спорта, который они нам предлагают, я отвергаю.

— Пусть кто угодно считает это скучным и банальным, но я хочу прожить с тобой всю жизнь, чтобы мы хранили святую верность друг другу, рожали детей. Верность жене, верность семье, верность своему делу, верность своей стране и народу — все это единая система.

«Эх, девочки мои, девочки, горячо любимые! Где вы сейчас? Как вам без папочки? Скучаете?»

С собой в Архангельское Павел Иванович взял ту фотографию, где дочки в матросках, а Мария Павловна во всей своей сибирской красоте величественно прижимает их к себе, гордо откинув слегка назад голову, приоткрыв рот, будто намереваясь произнести что-то очень важное, типа: «Я — это моя семья, муж и дети». А девочки такие сердитые, насупленные. Ну еще бы, им только что строго приказали: «Перестаньте! Ната! Геля! Ну сколько можно баловаться! Хотите в вечность с высунутыми языками?» И баловство сменилось суровостью. Кареглазая и темноволосая, больше похожая на мать Геля даже прижалась в полуиспуге к матери, а светлоглазая и русая, больше похожая на отца Ната смотрит дерзко и упрямо. И это смешно, потому что минуту назад они друг другу языки показывали и болтали всякую чушь несусветную.

А Гелечкины оттопыренные ушки настолько умиляли отца, что он говорил: «Если кто скажет, что они не миленькие, тому я самому уши оторву!»

В феврале Ново-Николаевск окончательно утвердился как Новосибирск, и Мария Павловна смеялась: «Отныне у нашей соседки козырь в пользу смены имен».

А отца теперь уже двоих детей повысили в должности до помощника начальника снабжения Сибирского военного округа.

В марте жизнь новосибирцев в полном смысле слова засветилась: дала наконец свет первая теплоэлектроцентраль. Пришло электричество и в квартиру Драчёвых на Красном проспекте, загорелись стеклянные грушевидные колбочки, почему-то называемые лампочками Ильича.

Ими же освещался небольшой зал заседаний клуба охотников на Ильинской улице, когда там открылся Первый съезд писателей Сибири, и заядлый книгочей Павел Драчёв конечно же не мог такое событие пропустить, потому что мечтал когда-нибудь тоже стать писателем, чтобы показать, какой он увидел своими глазами великую эпоху в истории России.

Возглавлял это действо главный редактор журнала «Сибирские огни» Владимир Зазубрин. Павел Иванович знал, что, когда он, будучи красноармейцем, сражался с колчаковцами, этот Зазубрин служил в армии Колчака, но уже летом 1919-го перешел на сторону красных. Однако в походе на Омск, Томск, Ново-Николаевск, Красноярск и Иркутск Зазубрин не участвовал, поскольку болел тифом и лежал в Канске, в доме своей будущей жены.

Драчёв читал его роман «Два мира», о котором хорошо отзывались и Горький, и даже Ленин, но в этой книге его коробило излишне натуралистическое описание жестокостей Гражданской войны, ему даже показалось, что Зазубрин лично участвовал в этих зверствах и теперь смакует их, чтобы заново насладиться.

Теперь он смотрел на главного сибирского писателя и видел в нем умного красивого человека с черной бородой и усами, с добрыми глазами, и стыдился того, что мог о нем такое думать.

Когда летом в бывшем здании купца Алиева на улице Горького открылся первый детский кинотеатр, Мария пошутила:

— Ну вот, глянули, что у нас родились деточки, и решили для них это устроить.

— Но нет, — возразил Павел. — Мы своих детей будем воспитывать не на этом мельтешении по экрану, а на книгах и спектаклях. Так что они зря старались. Воображаю, какое кино снимет гражданин Эйзенштейн для детишек!

С рождением второй дочери Павел Иванович приосанился и стал говорить баском.