Александр Щипцов – Лицо и кошка (страница 2)

Тень не просто стояла перед ним, она медленно и неотвратимо растекалась по стенам тупика. Поглощала кирпич и асфальт, превращая реальность в чёрный, беззвучный вакуум. Холод исходящий от неё пожирал остатки телесного тепла, а в голову, словно тараны, лезли чужие воспоминания – тёмные, полные горечи и безысходного отчаяния.

Так прошло их первое, столь неудачное свидание, из которого он вынес на своих плечах тяжёлую, как свинец, душу и искалеченную, изуродованную любовь. Но любовь эта была направлена не вовне, а внутрь – к самому себе, к той самой части, которая жила теперь отдельно и ненавидела его всей мощью порождённого ею же мрака. Думаете, именно в этом и заключались все его мучения? Увы, вы глубоко ошибаетесь. В этом лишь только зарождалось его новое, бесконечное счастье. Потому что когда тень наконец накрыла его с головой, не стало ни страха, ни боли, ни сомнений. Не было ничего, кроме блаженного, леденящего душу единения с самой сутью собственного ничтожества.

Если углубиться в материалистическую философию, становится ясно и понятно: счастье – наивысшее удовольствие, без которого невозможно стать по-настоящему довольным. Оказывается, всё в мире до смешного просто. Выходит, эта гениальная идея уже заложена в нас до рождения. А жаль-то как, что проживая жизнь, мало кто в неё верил. Он же – поверив, обрёл вечный, безмятежный покой в объятиях собственной, непроглядной тьмы.

Глава 2: Предложение вечности

В дверном проёме стоял, нет, пожалуй, завис, словно невесомый призрак, неприличный мужчина в белом колпаке. Неприличие в нём выдавала вопиющая посредственность. Чтобы выглядеть значительнее, белоколпачник выражался с закрытым ртом, и тут Кошкин догадался: собеседник – мертвецки пьян. Бурлящие, похожие на кипящую грязь, звуки, издаваемые гостем, говорили о многом сразу. И прежде всего – о тотальной утрате связи с реальностью. Эту психологическую атаку завершало то, что за спиной чревовещателя пряталась тень, чьё присутствие выдавал блеск зелёных глаз. Казалось, сама тьма обрела зрение и теперь с холодным любопытством взирала на происходящее. Когда клокотание прекратилось, тень, пронзив гуттаперчевое тело, скользнула к Кошкину. Он растворился в её объятиях, несущих покой, равный по силе уколу галоперидола. Это было не человеческое прикосновение, а нечто безличное, химическое, отключающее волю. Ничто не изменилось в мире, только звёзд, пронзающих небо, стало немногим меньше, если пересчитать. По иронии судьбы вселенная и не заметила этой микроскопической утраты.

Повинуясь рефлексу, Кошкин лёг в постель. И снова подумал: вот они, тайны бытия, где-то рядом, за дверью в ничто, на которой нет ручки. Но это было напрасно – ведь никто и не собирался держать её с этой стороны.

Перед его внутренним взором толпы гуманоидов, с человеческими вполне чертами, извивались в ритуальном танце. Их плоть, словно воск, текла и застывала в немыслимых позах, а вместо глаз зияли чёрные дыры, источающие леденящий шёпот. Казалось, он наблюдает за богослужением в мире, где Бог давно сошёл с ума. Сборище напоминало собрание. Как же иначе назвать этот парламент безумия? Как ни странно, но в общей, доходившей до маразма суматохе, Шрот Адамович себя не находил. Обычно такие погружения не обходились без его присутствия; признаем, сегодняшний кошмар представлял исключение.

Изображение вскоре померкло; теперь хаос единолично завладел спящим сознанием. Кошкин решил было этим воспользоваться и отдохнуть, но состояние прилива сил отменило долгожданную возможность. Его мозг, казалось, был атакован изнутри. Вместо отдыха его охватило ощущение, будто под кожей ползают мириады невидимых червей, вплетая в его нервы новые, чужие воспоминания. Он чувствовал, как в нём прорастают корни чужой жизни и это было противно и сладостно одновременно.

Он очнулся от приступа тошноты, сотрясающей всё тело, и в первый же миг ясно ощутил жёсткий матрас под спиной и шершавую простыню. Сознание, утяжелённое химическим сном, медленно просачивалось обратно в черепную коробку, таща за собой обрывки кошмара – танцующие гуманоиды, текущую плоть, леденящий шёпот. Кошкин заставил себя открыть глаза, и вместо звёздного неба или собственных четырёх стен увидел побелённый потолок, тускло освещённый одинокой лампой где-то в стороне.

Повернув голову, он с трудом сфокусировал взгляд на решётке, обрамляющей койку. За ней угадывались контуры других коек, тёмные силуэты спящих тел. Воздух был спёртым и пах антисептиком, пылью и немытыми телами – знакомый и давно ненавистный букет. Так он и понял: снова здесь. В палате.

Каким образом его сюда доставили – силами ли скорой, подхватившей его на улице, или же теми, кто следил за ним из тени, – оставалось загадкой. Но факт был неоспорим: очередной побег в забытье закончился провалом и возвращением в эти стены.

Даже не соизволив постучать, видимо из-за отсутствия двери, в палату проник незнакомый старик; над челом прибывшего гостя светился ореол, от которого по стенам побежали маслянистые трещины, и воздух наполнился запахом тления и ладана. Смесь благоухания храма и смрада склепа – идеальный аромат для предложения, которое последовало.

– Начинается…, – хотел подумать Кошкин, но передумал, пока мысли кружились, – меняет головные уборы: то белый колпак, то ореол. Решил, что не узнаю. Да за кого он меня принимает, актёришка-самоучка, циркач самостильный?

– Послушай, – заигрывающе, но явно что-то не договаривая, обратился к нему неудачник-инкогнито, – я пришёл предложить тебе вечность, родство с Богами, согласен?

Сказать честно, Шроту Адамовичу уютно и в собственной шкуре, надо ли жаждать большего? Разве что, более качественного алкоголя и менее навязчивых сновидений. Однако возможности редко согласованы с желаниями, и противостоять столь разрушительной силе способно разве что одиночество. Но разве он был один? Его старый друг – память – всё ещё была с ним. Тем не менее, Кошкин попросил отсрочку и покинул палату, чтобы проститься с памятью. Он долго бродил по городу, пристально всматривался в знакомые очертания вселенной, и так ему вдруг стало жаль терять всё это, эту старую, добрую, хоть и потрёпанную реальность, что он, вернувшись, едва не смалодушничал отказом. Но вновь настойчиво озвученный вопрос – «Согласен ли ты?» – вернул рассуждения в нужное, хоть и высохшее русло. Судьба, как плохой сценарист, всегда подсказывает следующий катарсис.

– Вот, стаканчик с жидкостью, необходимо выпить для переселения души прямиком в пантеон богов! – Голос старика зазвучал как скрежет множества голосов, а в глубине поданной чаши зашевелилась тёмная, живая муть. Казалось, на дне сосуда копошилась сама материя первобытного хаоса.

То, что всё так просто, вызвало нескромное сомнение, только Кошкин оказался не в состоянии подобное осмыслить: сон опять отдался разрушительной силе бессмыслия. Стены палаты поплыли, исказились, обнажив за собой пульсирующую багровую плоть, пронизанную жилами. Декорации рухнули, открыв изнанку мироздания – живую, стонущую плоть. Рассудок на неопределённый промежуток времени погрузился во мрак, и когда тот внезапно развеялся, Кошкин, не раздумывая, сделал то, что предлагал старик. Что оставалось, кроме как принять правила этой бредовой игры? Жидкость обожгла горло, и последнее, что он ощутил, – это тихий восторг множества чужих сущностей, слетевшихся к нему, чтобы занять опустевшую оболочку. Его последней мыслью было странное утешение: наконец-то он станет частью чего-то большего. Или же это большее станет частью него.

Глава 3: Бремя вечности

Шрота Адамовича плотным кольцом обступила толпа аборигенов. Среди этих застывших масок он без труда узнал своего ночного гостя, но на сей раз тот предстал с непокрытой головой. Его взгляд, остекленевший и абсолютно пустой, словно отражал не яростный свет этого солнца, а холодный отсвет иной, запредельной луны. А тот самый плясун, последний в череде этих ритуальных безумств, всё ещё бился в конвульсиях у его ног, придавая дикарскую свежесть и непосредственность всему действу.

Дикари мало-помалу начали рассеиваться, не спеша, будто тая в воздухе. На утоптанной земле они оставляли после себя не обычные тени, а клубящиеся, бездонные провалы черноты. И вот, они окончательно оставили их наедине – Шрота Адамовича и эту нелепую, колышущуюся фигуру. Первым, самым ясным и простым желанием Кошкина было ринуться вперёд и задушить этого кривляку-танцора. Желание было кристально чистым, как удар камня. Но совершить задуманное – ни первого, ни второго – он, увы, не сумел: невидимая сила, тяжёлая, как олово, сковала его члены ледяным ужасом.

Тело старика в это время корчил очередной приступ истерики. Он хохотал, захлёбывался этим хриплым, нечеловеческим смехом. Эйфория странным образом омолаживала его вялое лицо, разглаживая глубокие морщины, но с каждым новым взрывом хохота контуры его фигуры на миг расплывались, становились призрачными, полупрозрачными. Сквозь этот бредовый хохот Шрот Адамович с трудом различал отдельные слова, долетавшие словно из гнилого подземелья: «Идол… Божество… жертвы… толковый словарь…»

Наконец, почтенный старец (или то, что играло почтенного старца) затих. Его тело, будто подкошенное, опустилось на колени. Смех, больше не обнажавший жалкие остатки гнилых зубов, отзвучал. Лицо приобрело ту особенную, подобающую похоронам серьезность, что отливает мертвенной синевой. Он произнёс, и слова повисли в воздухе, густые, как смола: – Прости… что передал тебе в наследство… вечность. Усвой же: ты сможешь расстаться с этой ношей лишь тогда, когда отыщешь себе замену.