Александр Щербаков – Повесть «Каштановый год» (страница 3)
– Извините Людмила, извините! У меня, просто сегодня день рождения, вот пришёл…
– Вот и ступай отсюда имениничек, и больше не появляйся!
Она отвернулась и взялась перетаскивать поддоны. Поддонов было с десяток, все они лежали недалеко от дверей, их требовалось сложить в углу друг на друга. Несложная работа для мужчины, но не для женщины. Чернышев молча наблюдал, как Людмила надсадно пыхтя, перевернула один поддон, взялась за второй.
– Давай помогу – он впервые обратился к ней на «ты». Это вырвалось непроизвольно, он почувствовал себя неловко. Людмила, тяжело отдуваясь, смахнула капельки пота со лба, полезла в карман фуфайки. В чёрных перчатках, словно насадки в руках рыбака, блеснули ключи. Она отворила одну створку:
– На опохмелку не проси, нет ничего.
– Да я так, от чистого сердца. К тому же я не с пустыми руками – он с торжествующим видом потряс увесистым пакетом.
– Давай проходи, только шустро, у нас, вообще-то, посторонним на территории находиться запрещено – про посторонних Людмила придумала на ходу, зачем, сама не знала, видимо, чтоб не прошенный знакомый не возомнил чего о себе, да с работой не затягивал.
Чернышев отложил в укромное место пакет, принялся за работу. Управился за пятнадцать минут. У неё бы заняло гораздо больше времени.
– Фу! Всё хозяюшка, принимай работу – он взял пакет, но покидать двор не торопился. Глуповатая улыбка не сходила с его лица.
– Да присядь, отдышись – спокойно проговорила Людмила. Они отошли в уже знакомый им угол, он, сминая робость, присел на деревянный ящик. Молчал, взглядывал, щурясь то на неё, то в синь неба. Воздух был стылый, по-зимнему колючий. Солнечные блики играючи прыгали по шершавым серым стенам пятиэтажек, слепо и весело били в окна, предвещая что-то хорошее, жизнеутверждающее. Расхрабрившиеся воробьи пулемётным чириканьем расклёвывали вялое течение утра.
Людмила закурила. Поймав на себе удивлённый взгляд, сделала вид, что молчаливые нотации, как и произнесённые вслух ей доводилось выслушивать, и причём, не раз, но ей наплевать. Она большая девочка, и отдаёт отчёт своим поступкам.
– А у тебя, что, правда, день рождения сегодня?
– Правда! Даже паспорт есть. Взял с собой, но по другому поводу. Показать?
– Не надо.
– Я купил вино. Хорошее. Предлагаю выпить немного – он вдруг замолчал, напряжённо взглядывая на неё. Ему подумалось, что ещё скажет слово, и «хозяйка» двора, заваленного мусором, прогонит его. Брыкину кто-то окликнул, опять, как тогда. Она потушила сигарету и негромко сказала: «Сейчас стаканы принесу»
– Да есть у меня стаканы! – негромко выкрикнул он ей вслед – У меня и орехи есть. Миндаль. Очень, говорят фуршетно и эстетично с вином. Долго ждать?
Она махнула на него рукой и засеменила к дверям. Уходила она, покачивая головой, будто ругала его про себя. Вернулась она не так скоро. Прошло где-то пятнадцать минут. Эти минуты для Чернышева явились сплошным мучением; в пакете лежала початая бутылка водки,– незадолго до встречи с ней выпил для храбрости – и он с трудом сдерживал себя, чтоб не отхлебнуть хоть немного. Вдруг она выйдет в ту самую минуту, когда он присосётся к горлышку, неловко будет, стыдно. Опять же запах может учуять. Ведь, учуяла как-то запах полчаса назад. Или догадалась. Нет, догадаться невозможно. Они знакомы-то…. Он принялся высчитывать, сколько они знакомы. Высчитал – три дня! Чернышев с удивлением поймал себя на мысли, что все эти три дня, что они не виделись, эта женщина будто была рядом с ним и он с ней, сам того не понимая, разговаривал.
Наконец, она вернулась.
– Давай только быстро. Шеф приехал. Он любитель проверять мою работу. Восемь лет знает меня, и всё проверяет.
Стаканы на сей раз Чернышев предусмотрительно прихватил с собой, причём, не стаканы, а фужеры. При виде фужеров Людмила многозначительно хмыкнула, тонкие брови изогнулись дугой, в глазах застыло удивление.
– Ну как? – спросил Чернышев, довольный своей предусмотрительностью. Он даже от удовольствия, прижмурился, словно окатило теплом или слово какое доброе услышал. Он налил по полстакана, и они выпили.
– Вот орешки. Миндаль. Закусывай.
Людмила передёрнула плечами. Чернышев пристально всмотрелся в её лицо, робко поинтересовался:
– С похмелья что ли?
– Сладкое больно – ответила Людмила и потянулась в карман телогрейки за сигаретами. Её опять окликнули.
– Тебе пора идти.
– А давай, посидим где-нибудь? Отметим это дело! Тут кафе есть недалеко, вполне приличное кафе! – и осёкся. Он заметил слабую усмешку на её губах – не поверила. Ему захотелось объясниться: решительно объясниться. Сказать ей, что та история с утренней опохмелкой досадное недоразумение, что он по натуре далеко не тот, за кого она его приняла. Нет, он не алкаш, не бомж, он нормальный мужчина, разве что подвержен некоторым слабостям. Одна из них, это верно, неумение пить, неумение вовремя остановиться. Он заглянул ей в глаза и наряду с насмешливостью, прочитал крайнюю степень безразличия. Желание объясняться пропало.
Её опять позвали. Совсем не вовремя.
– Иди, уж, ухажёр!
– Так я дождусь. До какого часу работаешь?
Вопрос остался без внимания. Она выпроводила его за территорию и закрыла замок.
Строгая!
4.
Чернышев нагнал её через две улицы от универмага. Он это сделал с умыслом, чтоб не компрометировать её. Он надеялся, что проявленная им предусмотрительность не останется без её внимания, тронет её. Дескать, смотри, какой я догадливый! Людмила предпочла не заметить его находчивости. Не сказать, что его появление обрадовало её. Она смерила его недоумевающим взглядом.
Время клонилось к четырём часам дня. Потеплело. Крещенские морозы шли на спад. Небо, воздух, крыши домов – всё дышало незримо подступающей весной. Наверное, это ощущение было преждевременным, но оно было таким желанным и уместным после холодов, которые простояли почти неделю. Не радоваться белому зимнему дню, не вдыхать эти новые, будто ожившие запахи, не наслаждаться вдруг пробудившимся новым явлениям в природе было невозможно.
Пакет оставался при нём. Вот только пухлость пакета заметно убавилась. Да и глаза Чернышева подозрительно ярко блестели. Водочный перегар она не уловила, видимо, Чернышев хорошо закусывал.
– Вы, что за мной следили?
– Следить – занятие скудоумных, а я вычислил. Перед самым обедом заглянул в ваш магазин, представился сантехником из местного жэу, якобы с ревизией отопления. Морозы-то вон, какие стоят!
– Всех местных сантехников мы знаем в лицо. Они часто к нам заглядывают, особенно с утра.
– Так я с одним из них и заглянул к вам. С Тарасовым.
– Это, который старый такой? У него одна бровь белая! – Людмила с интересом посмотрела на Чернышева.
– Да с ним. Душевный старик. А бровь это у него от ожога кипятком. Ещё по молодости. За бутылку согласился подыграть мне.
– И к чему такая одержимая находчивость?
– У меня сегодня, действительно, день рождения, и почему-бы мне не провести его с вами.
– Вы ещё скажите, как в кино – с понравившейся женщиной!
Людмила как-бы увидела себя со стороны; на голову ниже рослого крепкого мужчины, в грубых на войлочной основе, пусть и тёплых, сапогах; в чёрном объёмном пуховике, купленном ещё лет десять назад, уже давно вышедшем из моды, устаревшем только потому, что выглядело, будто из старого забытого всеми фильма. А на голове! Господи, что у неё голове?! Почти такая же вязаная шапочка, как и у этого… как же его фамилия?! Фамилию она не вспомнила, а вот имя, да – Женя! Точно Женя! Почему она запомнила его имя?! Когда-то, много лет назад у неё был парень, которого тоже звали Женей. Грустное воспоминание. И неуместное.
Они встали у регулируемого пешеходного перехода. Чернышев покрутил головой и отчего-то оживился:
– Надо же! Судя по всему, мы соседи. Во – о – он, видите кирпичную пятиэтажку? Это мой дом. Третий подъезд!
Людмила промолчала.
– Людмила, вы по-прежнему игнорируете моё предложение? Создаётся такое впечатление, что моё присутствие вас если не утомляет, то и особой радости не приносит.
Чернышев нарочито заговорил в шутливом тоне, рассчитывая на то, что это принесёт ему определённые дивиденды: Людмила обязана была растаять и пересмотреть свою молчаливую отстранённость. Во всяком случае, на это надеялся Чернышев.
– Послушайте, как вас зовут? – Брыкину юмор Чернышева не тронул.
– Евгений! Евгений Чернышев. Можно Женя.
– Хорошо. Так вот Женя! Я отработала в отличие от некоторых почти полный рабочий день, следовательно, устала, голодна, и спешу домой, чтобы заняться домашними делами.
– Извините, я что-то не подумал. Вы одна живёте? Ну, в смысле…. – и он замялся. Спрашивать замужем ли она – глупо; оба прекрасно поняли в первый же день знакомства, что оба свободны. Как поняли? Он, к примеру, по её взгляду. Ему вдруг вспомнился герой фильма «Москва слезам не верит», который, не особо-то углубляясь в женскую психологию, озвучил незамысловатую формулу: у незамужних женщин взгляд на мужчин оценивающий. Вот Людмила и смотрела на него оценивающе. И ещё с осуждением, чем с макушкой выдала себя. Замужние женщины на таких мужчин совсем не смотрят. Даже с пренебрежением не смотрят; много чести для таких мужчин. А то, что он не женат, это было понятно и без слов. Достаточно было не только взглянуть на него, но и поговорить.