Александр Щелоков – Генеральские игры (страница 7)

– Не поплохеет? – Гуляев умел отвечать на такие вопросы.

Распределив дела, сам он устроился в палатке и начал допрос свидетелей. Первым вызвали часового, стоявшего на посту в момент взрыва.

– Рядовой Юрченко. – представился солдат и вдруг застенчиво добавил: – Всеволод Иванович. Владик…

– Садитесь, Юрченко, – Гуляев указал на раскладной стульчик.

Солдат опустился на хлипкое сиденье. Стул под его весом жалостно скрипнул металлическими сочленениями.

Гуляев уже успел разглядеть Юрченко. Крепкий парень с загорелым лицом и выцветшими соломенно-желтыми волосами был явно не в своей тарелке. И это можно понять: человек впервые в жизни оказался перед следователем военной прокуратуры, перед человеком, за спиной которого неясно маячил призрак под названием «трибунал». И попробуй угадай, кем ты останешься после допроса – тем же свидетелем, каким вошел в эту палатку, или тебя назначат виновным, защелкнут на руках браслеты и уведут, подталкивая стволом автомата в спину.

Так уж ведется в России, что человек, никогда не преступавший рамки закона, при встрече с лицами, этот закон охраняющими, испытывает плохо скрываемое волнение и даже страх. Милиционеры, грабящие граждан в ночное время; прокуроры, выполняющие заказы властей; судьи, принимающие решения в пользу тех, кто бросает на чашу весов правосудия более толстую пачку денег, – это действительность, от которой не скроешься, не сделаешь вида, что не знаешь о ней, не ведаешь.

– Курите. – Гуляев подвинул пачку дешевых сигарет.

– Спасибо, не курю.

Было видно, что если даже Юрченко курил, то брать из пачки следователя сигарету не рискнет.

– Скажите, Юрченко, взрыв для вас оказался неожиданностью?

– Еще какой. Так ахнуло…

– До этого никаких признаков беды вы не приметили?

– Нет.

– Что вы подумали, когда взорвалось? – Гуляев поинтересовался из чистого любопытства.

– Подумал – война. Что еще могло быть?

«Война» – слово привычное, постоянно живущее в подсознании каждого из нас. В минуты катастроф оно первым приходит на ум человеку, даже искушенному и опытному. В 1966 году, когда мощное землетрясение разрушило Ташкент, командующий войсками Туркестанского военного округа генерал армии Александр Александрович Лучинский после первого же толчка вскочил с постели и выругался: «Эх, твою!..» Старый военный был убежден, что армия снова проморгала начало новой войны.

Когда в разрушенном землетрясением армянском городе Спитаке израильские спасатели, одетые в красно-оранжевые костюмы и в противогазах, извлекли из развалин пожилого армянина, тот сразу поднял руки над головой. Ему пришло на ум, что началась война, разрушившая город, и он уже в плену у неизвестных завоевателей.

Отвечая на вопросы Гуляева, Юрченко постепенно успокоился. Ему и самому показалось интересным разобраться в своих ощущениях и поступках, шаг за шагом проследить, что он думал, какие действия предпринимал. Отвечал он толково и потому страшно удивился, когда Гуляев предложил:

– Что ж, Юрченко, отлично. Теперь давайте еще разок, с самого начала.

– Товарищ майор! Я все рассказал как было.

– И все же давайте восстановим события по минутам.

Юрченко выглядел растерянным.

– Что вас интересует, не могу понять.

Ответь ему Гуляев, что и сам точно не знает, солдат крайне бы удивился. Уж слишком уверенно и напористо следователь старался вытрясти из него нечто неизвестное.

– Итак, Юрченко, вы заступили на пост. Что сделали первым делом?

– Закрыл крышку люка в корзину.

– На вышку?

– Нет. Вышкой мы называем все сооружение – балки, лестницу. А корзина – это площадка с бортами для часового.

– Туда ведет люк?

– Да. Корзина изнутри обшита листовым железом. И крышка люка тоже железная. Заступив на пост, часовой ее закрывает.

– Почему корзина обшита металлом изнутри?

– Если обстрелять пост, пули прошьют доски и срикошетят от железа. Во всяком случае, так нам говорили.

– Закрыли люк и дальше?

– Осмотрелся.

– Что-нибудь видно в темное время?

– Отлично. Прожектора по периметру хорошо освещают просеку. Я иногда даже ежей на ней замечаю.

– Отлично. Что заметили в тот раз?

– Говорить обо всем вообще?

– Конечно.

– Видел, как ушла смена в караулку. Ее глазами всегда провожаешь. Потом повернулся к морю. Увидел – идет корабль.

– Почему обязательно идет? Может, стоял на рейде?

– Было заметно движение. И ходовые огни. Шел на север. Я видел отличительный красный огонь левого борта.

– Хорошо. Признаков грозы не было?

– Нет.

– А вы умеете их замечать?

– Ну! – Юрченко даже обиделся. – Бывает над хребтами гроза, там все небо краснеет от всполохов. Грома не слышно, а зарево как от пожара.

– Пойдем дальше. Вы на часы смотрите?

– Да. Только ближе к концу смены. Лишний раз глядеть – душу маять.

– Слышали какие-нибудь шумы?

– Нет, ничего особенного.

– А не особенного?

– Барсук шебутел. У него нора за пятым хранилищем. Мы его не трогаем.

– И все?

– Потом птицы всполошились. Тетерки.

– Почему вы считаете, что тетерки?

– Ну! – Голос солдата прозвучал обиженно. – Мы таежники. Я птиц и днем и ночью по лету определяю.

– Их могло что-то спугнуть?

– Запросто.

– Кто?

– Чаще всего лиса или рысь…

За пологом шатра послышался шум. Гуляев прислушался.

Посмотреть, чем занимается следственная группа, пришел начальник арсенала полковник Блинов. Он приблизился к ленте с красными полосами и собрался ее перешагнуть. Часовой – явно не призывного возраста контрактник в камуфляже – остановил его окриком:

– Стой!

– Я начальник гарнизона. – Блинов произнес это, с трудом сдерживая злость: ему, офицеру с полковничьими звездами, приказывают стоять.