Александр Сапегин – Мур-мур, МЯУ! (страница 26)

Через час бега по нескончаемому просёлку Ефим изрядно притомился. Усталость начала брать своё, а трескучий сорочий патруль, сопровождавший несчастного путешественника большую часть пути, уже откровенно выбешивал. Вот какого они к нему пристали? Ладно бы он сорокам на голову нагадил или в гнездо влез, чего они к нему пристали, всю добычу распугали, поганки, хоть и добычи той было всего-то две полёвки, да и то благополучно удравших.

Начинало припекать, утренняя прохлада, цеплявшаяся за густую тень, логи и овраги, постепенно таяла под жаркими лучами солнца. Парило словно в июле и не скажешь про последнюю декаду августа. Однако, далеко его Валера завёз, ни дна ему, ни покрышки. С ненавистью покосившись на хвост и бока, на которые нацеплялись десятки колючек, Ефим повернулся к ветру, учуяв запах влаги. Где-то недалеко от дороги находился ручей или какой-то водоём. Приняв решение, он свернул с дороги на узкую тропку, тянущуюся в сторону густого запаха влаги.

Через пять минут плутания среди деревьев, из лиственных сменившихся на сосняк, тропка упёрлась в узенький ручеёк, весело журчащий в окружении высоких трав. Припав на передние лапы, Ефим вдоволь напился самой сладкой воды, которую он доселе пробовал. Забравшись в тень, он отдал управление Котеичу, который принялся за туалет и выгрызание колючек из шерсти. Когда работа подходила к концу, человек внезапно перехватил тело обратно. Занятый умыванием, Котеич никак не выделял странный периодический звук, доносившийся со стороны ручейка, впадавшего в небольшое озерцо, густо заросшее по берегам осокой, рогозом и тростником. Коту ничего не говорило отрывистое «кря-кря», но человек, запертый в полосатом теле, моментально встрепенулся. Это «кря-кря» неспроста, это «кря-кря» знающим людям, то есть котам, говорит о многом, особенно если они не боятся по уши окунуться в воду. Ефим с Котеичем не боялись, зато кушать на пару хотели так, что слона бы слопали в один присест. Мысленно кивнув друг другу, сожители покрались к озерцу, голод, понимаешь, не тётка. За отсутствием отварной курятины дикая утятина за царский деликатес сойдёт.

Битый час Ефим казаком-пластуном, крался по берегу озерца к тихой заводи, окружённой тростником. Чтобы не насторожить утиное семейство, он буквально на пузе просачивался по камышу, чуть ли не каждый шаг подгадывая с порывами ветра, скрывающими шелест прошлогодней растительности. В центре заводи выписывал круги и покрякивала на выводок крупная серая уточка. Птенцы давно встали на крыло и недалёк тот час, когда они присоединятся к улетающему на юг косяку, но сейчас они по-прежнему держались рядом с матерью. Где гуляет и чем занят их отец охотнику было всё равно. Неподвижно замерев за густой розеткой рогоза, торчащей из воды, Ефим напрягся всем телом, выжидая, когда кто-нибудь подплывёт к нему поближе. Когда от неподвижного сидения у воды у него начали онемевать конечности, удача, наконец, смилостивилась над охотником, вознаграждая его за проявленное терпение. Одна из молодых уточек, то и дело ныряя головой вниз и выставляя из воды наружу аппетитный во всех смыслах афедрон, подплыла к берегу ближе, чем на метр. Глубина около засады неподвижного охотника была цыплёнку по колено, утка проглядела опасность, стоило ей отвернуться от берега и опустить голову в воду, Ефим прыгнул, обрушившись на добычу сверху. Птица попыталась уйти вглубь, но близкое дно сыграло с ней злую шутку, к тому же охотник вцепился в неё всеми лапами и не выпускал. Тогда птица в попытке вырваться забила крыльями, но и это не спасло её от печальной участи. Отпустив инстинкты на волю, Ефим вцепился зубами в шею добычи и, утробно рыча на весь лес и озеро, сжимал челюсти до тех пор, пока тушка под ним не перестала биться в конвульсиях. О, как сладок, оказывается, вкус свежей крови на языке, она куда вкуснее воды из ручья! Да! Да, он охотник и это его добыча!

— Мрр-ря, ря! — Вымокнув до кончика хвоста и последней шерстинки на теле, он выволок уточку на сухое место и тут же, бросая во все стороны настороженные взгляды, чтобы не отобрали, принялся за трапезу, поминутно отплёвываясь от перьев, так и норовящих забиться в пасть.

Утолив голод, Ефим уступил место Котеичу, продолжившему терзать добычу. Опытом следовало делиться, но вот процесс умывания и вылизывания шерсти целиком и полностью оставался за первым хозяином. Человеческая сущность взяла себе многое из кошачьих повадок, но переходить последнюю черту не собиралась, установив самому себе настоящее табу.

С окончанием приведения шерсти в порядок, Ефим вернулся к «рулю», злобно зашипев на воронье и сорок, оседлавших ветви ближайших деревьев и громко требовавших поделиться результатами ратных трудов. Несколько особо наглых ворон слетели на землю и теперь кружили вокруг, пытаясь ухватить Ефима за хвост. Действуя на удивление слаженно, наглые птицы с каждой минутой сужали круги, попеременно наскакивая на кота, их товарки граяли с деревьев, подлетая всё ближе и ближе и спускаясь с верхних ветвей на нижние. Попытки отбиться от нахалок давали минутный, самое максимальное — трёхминутный эффект, затем «концерт и представление» начинались по новому кругу.

«Да, Ефим Батькович, слабоват ты ещё против такой орды. Не дадут они тебе покоя, пока своего не добьются. Заклюют, твари. Видимо где-то недалеко по птичьим меркам есть человеческое жильё, раз их столько на падаль собралось. И ведь учуяли как-то, как акулы или пираньи, ей-богу!»

Выгрызя из тушки добрый кусок грудки про запас, Ефим оставил пиршественный стол на «подъедал», тем более к воронам присоединились рыжие лесные муравьи, кои облепили кровавую тушку и грозили сожрать её поперёд ворон. Стоило пушистому хвосту утечь в сумрак сосняка, вороньё дружно покинуло насесты — кушать подано, а Ефим с куском мяса в зубах выбрался на дорогу и продолжил путь.

Где-то через час с небольшим, отмахав с пяток километров по бесконечному просёлку, он решил сделать привал и доесть остаток добычи, тем более на обочинах уже не такой заброшенной дороги начали появляться следы человеческой деятельности в виде целлофановых пакетов и бумажек, на одной из полян на берегу очередного придорожного ручейка было обнаружено кострище из-под пикника. Там же решил разбить временный лагерь наш герой. Доев жалкие остатки мяса, полакав воды из ручья и сделав другие дела, Ефим, опасаясь возможных змей и других живых «сюрпризов» взобрался на дерево, где удобно развалился на развилке широких ветвей. Время давным-давно перевалило за полуденную черту, поэтому следовало дать роздых лапам, натруженным непривычным забегом, и немного покемарить по старой доброй кошачьей традиции.

Где-то минут через тридцать до ушей разомлевшего кота донеслось характерное для мотоциклетного двигателя тарахтенье и периодическое «попёрдывание». Не доехав до дневной лёжки нашего героя метров триста-четыреста, мотоцикл заглох. Мгновенно растеряв остатки сна, Ефим было собрался мчаться на звук, пока он не затарахтел вновь и ненароком не покинул лесные пределы, как округу залил жадный рёв двигателя бензопилы, вонзившей зубья в податливую древесную плоть. Ясно, можно сильно не торопиться, как минимум сколько-то времени у него в запасе есть. Без разведки обстановки к лесорубам сразу соваться, не дай бог запустят чем-нибудь, доказывай потом, что ты не верблюд, тем более здесь с кисточками на ушах водится единственная кошка, рысью зовущаяся. Он, будучи человеком, не очень доверял людям, чего говорить, когда видовая принадлежность поменялась самым кардинальным образом. Зимины не в счёт, за остальных ручаться не стоит, огорбатят, не разбираясь в длине хвоста и плевать им, что рыси крупнее, иначе окрашены и куцехвосты.

Через несколько минут Ефим имел сомнительное удовольствие наблюдать из засады за работой заготовителей дров, разделывавших на короткие хлысты толстую сухую берёзу, когда-то поваленную ветром. Два типичных сельских жителя лет сорока с небольшим на вид, ловко укладывали обрезки на ровную грузовую площадку, выполненную вместо коляски. Работали мужики чётко и без лишней суеты, что доказывало их изрядный опыт в данном деле. Минут за двадцать пять уложив и увязав хлысты верёвками, они собрались в обратный путь.

— Эй, Петрович! — сидевший за водителем чернявый мужчина с узким вытянутым лицом и блеклыми рыбьими глазами, придерживая правой рукой бензопилу, крикнул в ухо напарнику.

— Чего тебе? — не отрываясь от дороги, пробасил Петрович, который отличался от узколицего друга густыми бровями над тёмными, глубоко посаженными глазами, широкими плечами под потрёпанной штормовкой, заляпанной грязью и смолой, картофельным носом и мощной, развитой нижней челюстью.

— Оглянись на секунду, с нами пассажир едет.

— Какой пассажир? — не понял, водитель, чуть притормаживая на очередном ухабе и оглядываясь на увязанные хлысты. — О, мля, откуда он взялся?

— Ты меня спрашиваешь? — усмехнулся узколицый. — Я тебе, **я, что, бюро находок, ***ть?

— Гена, заткнись, а? Бюро находок… Здоровый котяра, гляди, вцепился в дерево и похрен ему. Домашний, видимо, людей не боится.

— Скинуть?

— Да пусть катится, не на себе же везём, дома турнём.