Александр Санфиров – Назад в юность (страница 11)

Ну все, попал.

Не говоря ни слова, Аня завела меня в подъезд и бросилась на шею. Она крепко прижималась ко мне и вымочила слезами всю мою рубашку. Сбивчиво, периодически всхлипывая, девочка говорила и говорила:

– Сережа, прости меня, пожалуйста, я тебя сильно обидела, я знаю! Я все рассказала бабушке: как мы с тобой целовались и что я тебе наговорила много плохих вещей, когда узнала, что ты уходишь из школы. Бабушка сказала, что я глупая девчонка, которая ничего не соображает, и что хоть она видела тебя всего один раз, но точно знает, что такой человек, как ты, никогда не сделал бы мне ничего плохого. Она посоветовала извиниться перед тобой.

Анины рыдания постепенно усиливались и уже переходили в истерические, несмотря на все мои попытки успокоить ее. В этот момент в подъезд зашла мама. Увидев происходящее, она гневно закричала:

– Сережа, что тут происходит? Зачем ты обидел Аню?

– Мама, я ничем ее не обидел. Это она пришла ко мне, чтобы извиниться за свое поведение. Я, собственно, не успел еще ничего сказать, а она уже вся в рыданиях.

Продолжая неодобрительно на меня смотреть, мама взяла Аню за руку и повела к нам. Когда мы зашли в квартиру, Аня с моей мамой и бабушкой скрылись в бабушкиной комнате. Через полчаса они вышли втроем, и Аню было не узнать: слезы высохли, волосы расчесаны и снова заплетены в косу. И она была в мамином халате, который ей, кстати сказать, очень шел.

– Сережа, – торжественно начала мама под одобрительное кивание бабушки.

– Аня нам все рассказала, и мы считаем, что не она, а ты должен пообещать, что никогда не будешь обижать ее. Ты не должен был неожиданно говорить ей, что оканчиваешь школу и едешь учиться в другой город. Так с друзьями не поступают. А сейчас мы будем все вместе пить чай, и Сережа поделится с нами и с Аней своими планами.

Примерно в это же время в маленьком одноэтажном домике, где жила Аня, проходил следующий разговор. За обеденным столом сидели две женщины, мать и дочь.

– Мама, – спросила младшая, – а где сегодня Аня?

Старшая, Наталья Ивановна, бабушка Ани, улыбнулась:

– Пошла извиняться за свои слова.

– Это еще перед кем?

– Перед кем, перед кем, перед своим другом Сережей Андреевым.

– Да они вроде и не ссорились. Анька мне в последнее время все уши прожужжала, какой Сережа хороший, аж завидки берут.

– А ты знаешь, что она мне сегодня выдала? Оказывается, они целовались во время субботника, да он ее еще и лапал где не надо.

– Ах, негодник! Ну сегодня я Дашке все расскажу про ее сыночка, пусть узнает, кого вырастила. А Анечка-то бедная с чего тогда пошла извиняться?

– Надюша, а ты не припомнишь, кого это я крапивой по голой заднице с сеновала выгоняла? По-моему, та девочка только седьмой класс закончила, да и было это не так давно, где-то году в сорок седьмом.

– Ну, мама, ты вспомнишь! Тогда ведь совсем другое время было. И потом, это же был мой муж!

– Нет уж, дорогая, мужем он тогда еще не был. И от моей крапивы тоже со спущенными штанами удирал.

Обе женщины, вспомнив это событие, начали со смехом вспоминать подробности той погони. Посмеявшись, они вернулись к прежней теме.

– Надя, ты знаешь, я ведь всю жизнь работала в школе. Так вот, я такого парня не видела никогда. Очень целеустремленный. Похоже, уже в этом возрасте знает, чего хочет от жизни. Если у них с Анютой в дальнейшем сладится, она будет за ним как за каменной стеной, попомни мои слова.

После чаепития фон настроения в нашей компании улучшился. Особенно обрадовалась Аня, когда узнала, что я буду учиться в нашем университете и никуда не уеду.

Посидев еще немного, она засобиралась домой. Естественно, я пошел ее провожать. Мы долго гуляли у реки, несколько раз поцеловались, причем Аня, похоже, делала это с большим удовольствием.

Вернулся домой я уже под вечер. Когда зашел в комнату, там сидела мама.

– Сережа, и в кого ты у меня такой? Тебе же только в декабре будет шестнадцать, а по тебе уже девки сохнут.

Тут в разговор вмешалась бабушка:

– В кого, в кого – в отца своего, такой же кобель. Ты, Дашка, вспомни, сколько у тебя в госпитале раненых было – тысячи! За тобой мужики табуном ходили, а ты ведь Лешку выбрала.

– Сережа, я тебя очень прошу, не обижай девочку. Ты сам это затеял, я ведь все вижу. Так что теперь только попробуй ее огорчить – получишь от меня по полной.

На следующий день я долго нежился в постели. За последние три месяца такое бывало нечасто. До экзаменов оставалась еще неделя, знания уже крепко уложились в голове, и я был в раздумьях, что предпринять в эти дни. Внезапно раздался звонок в дверь, вернее, два коротких. Я с волнением понял, кто это может быть. В коридоре уже послышались торопливые шаги моей мамы, а затем раздались радостные возгласы. Я вскочил и как был – в трусах и в майке – тоже ринулся в прихожую. Увидев меня, отец, а это был он, выпустил маму из объятий и посмотрел на меня:

– Ну ты и вымахал, Сергей! Еще пара сантиметров – и меня начнешь перерастать. Ну иди ко мне, сынок. – Он крепко меня обнял.

При взгляде на него я вспомнил будущее, когда отец, ветеран войны, одиноко доживал свои годы в этой квартире. Я в это время еще служил и не мог часто навещать его, Лешка совсем пропал со своей торговлей и также не мог уделять ему внимания. Да он никогда и не требовал ничего. Пока позволяло здоровье, активно участвовал в работе ветеранских организаций, а потом уже больше сидел дома: военная пенсия все-таки позволяла ему жить более свободно по сравнению с другими стариками. Но его, как и всех ветеранов, подкосила перестройка. А когда началась эпидемия выхода из партии и примазавшиеся карьеристы сжигали партбилеты, он совсем сдал. Ему, вступившему в партию в самое тяжелое время войны и знавшему, что звание коммуниста не несет ничего, кроме перспективы первым сложить голову за Родину, было до слез обидно смотреть на всю эту вакханалию. Наверное, из-за этого он тихо умер в начале тысяча девятьсот девяносто четвертого года.

А сейчас я смотрю на него, полного сил, живого и здорового, с уже двумя звездами на погонах.

– Папа, да ты уже подполковник! – воскликнул я.

– Не уже сынок, а еще только. Ты же знаешь, сколько я служу.

Но тут нас прервала мама:

– Так, мужчины, быстро один одеваться, другой – переодеваться, у нас сейчас будет праздничный завтрак. Надо отпраздновать папин приезд и звездочки.

Отец переоделся и медленно начал распаковывать чемоданы. Мне пришлось имитировать любопытство мальчишки, ожидающего отцовских подарков. Первым отец извлек подарок для мамы и надел ей на шею роскошное по тем временам ожерелье из черного чешского стекла. Затем достал платок бабушке. С огорчением узнав, что Лешка в деревне, извлек большой деревянный ящик с набором столярного инструмента. А затем вручил два свертка мне:

– Ну, Сережка, ты в этом году удивил меня так удивил. Вот держи, специально для тебя у моряков купил.

И он протянул мне американский фонендоскоп и изящный неврологический молоточек.

Вот это подарок!

На меня с таким фонендоскопом и молоточком, если поступлю, будет смотреть весь факультет. Наверняка появится куча преподавателей, которые станут долго объяснять, что студенту младших курсов такой фонендоскоп вроде бы и ни к чему. А вот у него есть старый надежный советский… И не буду ли я настолько добр, чтобы поменяться этим инструментом…

– Так что после таких подарков только попробуй не поступить, живо покатишь в военное училище, – в шутку пригрозил отец.

Мы долго сидели за завтраком, а потом я перетаскивал наше с Лешкой шмотье в бабушкину комнату, потому что, пока отец был дома, они с мамой спали в нашей комнате – самой звукоизолированной в квартире.

Я договорился с отцом, что послезавтра мы поедем на рыбалку к бабушке в деревню, там отец и вручит ей и Лешке свои подарки. Отец очень удивился моему желанию. Он думал, я буду зубрить учебники до последнего, но я уже так назубрился, что смотреть на них не могу. К тому же я прекрасно знал, что переключение внимания весьма способствует отдыху головного мозга и как следствие приводит к лучшим результатам при сдаче экзамена.

Усевшись в рейсовый автобус, вооруженные кучей удочек и рюкзаками, мы отправились в деревню.

Бабушка, переехав из Питера в сельскую местность, очень быстро приобрела вид обычной деревенской старушки, даже разговор у нее изменился. Жила она теперь одна в просторном двухэтажном доме. Когда-то в этом строении жила большая крестьянская семья, наши предки. Да в этой деревне вообще все дома были просторные, на Севере России всегда строились основательно.

Люди вели хозяйство, сеяли зерно, сажали картошку, а на зиму мужская часть семейства уходила в Петербург на заработки. Революция и война все изменили, деревня потихоньку вымирала. Этому способствовала и коллективизация, ведь здесь практически не было бедных хозяйств. Поэтому и раскулачили почти всех. В деревне оставались лишь единицы. Бабушки коллективизация не коснулась, к тому времени она была уже представителем пролетариата. А вот многие ее родственники попали под этот каток.

Сейчас в деревне был небольшой колхоз, который, надо сказать, влачил жалкое существование. Машинного парка почти нет, два или три старых трактора, а мелкие агрегаты – сеялки, веялки, плуги и тому подобное – были еще из тех, что конфисковали у крестьян в период раскулачивания. В основном все работы и перевозки производились на лошадях. В колхозе имелась конюшня, куда мы с Лешкой и деревенскими парнями любили ходить. Помогали всегда пьяному конюху Тойво чистить животных, запрягать их в телеги. А больше всего любили, взгромоздившись с перегородки денника на спину лошади, скакать верхом, отбивая все, что можно, пока не полетишь кубарем на траву.