Александр Самойлов – Шепот тени (страница 6)

— Я… я видел вашу прекрасную печать, когда убирался! — всхлипывал Дзюнъэй. — Она укатилась! А я испугался, что вы меня накажете, и ничего не сказал вам! Но она там должна быть! Под вашим креслом!

Все глаза устремились под роскошное кресло судьи. В полумраке действительно было что-то похожее на камень.

Пока судья и охранники в замешательстве пялились под кресло, Дзюнъэй метнулся. Не к выходу. К тому самому охраннику. Его рука метнулась вперёд и выхватила из кармана ошеломлённого стражника… подделку своего клана, более качественную.

В зале повисла оглушительная тишина. Все смотрели то на Дзюнъэя с печатью в руке, то на охранника, чьё лицо побелело от ужаса.

— Вот… вот ваша печать, ваша милость! — торжествующе прокричал Дзюнъэй, протягивая камень судье. — Этот негодяй украл её и хотел чтобы обвинили нас!

Судья, красный от ярости и неразберихи, выхватил у него печать, сжал в кулаке, потом посмотрел на охранника.

— ЭТО ЧТО ЕЩЁ ЗА ЦИРК?! — завопил он так, что задрожали стены. — ВЗЯТЬ ЕГО!

Охранники, опомнившись, набросились на своего фальшивого коллегу.

Акари, не теряя ни секунды, снова вцепилась в Дзюнъэя.

— Ну, ясно, спектакль окончен! — рявкнула она, таща его к выходу. — Изыди, тупица, пока тебя тоже не заподозрили в этом бардаке!

На этот раз их никто не остановил. Они выбежали на улицу и пустились наутёк, оставив за спиной дом судьи, полный криков, обвинений и всеобщего хаоса.

Отбежав на безопасное расстояние, они остановились, прислонившись к стене. Акари смотрела на Дзюнъэя с новым, почти уважительным изумлением.

— Ты… ты гениальный сумасшедший, — выдохнула она. — Ты не только украл печать и подменил её. Ты устроил гражданскую войну в его охране! Заказчики будут в ярости!

— Нет, — запыхавшись, сказал Дзюнъэй. Есть еще одна сторона, они и будут виноваты. В том, что подменили подделку на подделку, а когда исчез оригинал, останется неизвестным.

Акари уставилась на него, и медленно, широко улыбнулась.

— Ладно, — сказала она. — Ты не сумасшедший. Ты — бог хаоса в облике идиота. Я почти впечатлена. Пошли, гений. Покажи эту штуку Оябуну. Посмотрю, как у него глаза на лоб полезут.

Замок Кагэнори вассала даймё Уэсуги, был не роскошным дворцом, а суровым, приземистым крепостным сооружением, вросшим в скалу как гриб-паразит. Его стены из тёмного, потрёпанного ветрами камня видели немало осад и пахли страхом, потом и дымом. Именно сюда, в самое логово врага, предстояло проникнуть Дзюнъэю и Акари.

Их легенда была проста и гениальна в своей обыденности. Они были братом и сестрой из разорённой деревни, нанятыми на подённую работу — он для чёрной работы во дворе, она — на кухню. Их документы, подделанные мастером Косукэ, были безупречны, а истории — до слез жалки.

Их приняли без лишних вопросов. Руки были нужны.

Работа Дзюнъэя была монотонной и неблагодарной. Он мел дворы, чистил отхожие места, таскал воду и дрова. Но для него это был ключ от всех дверей. Метла и скребок были его пропуском.

Он заметил, что смена караула у восточных ворот запаздывает на ровно сто ударов сердца — солдаты задерживались, чтобы попрощаться с поварихами. Он вычислил, что патруль по северной стене, самой холодной и продуваемой, всегда сокращал путь, срезая его через участок за кухней, где пахло жиром и было тепло. Он научился различать шаги начальника стражи, тяжёлые, мерные от шагов простого солдата, нервные, частые. Он знал, что скрип третьей ступеньки на лестнице в главную башню предупреждал о приближении за пять секунд. Всё это он запоминал, не делая ни единой пометки. Его дневником была собственная память.

Акари попала в самое сердце информационного потока — замковую кухню. Это был адский уголок, полный пара, чада, ворчания поваров и болтовни служек.

Солдаты, заглядывая «попробовать похлёбку», болтали обо всём: о скуке гарнизонной жизни, о новом строгом командире, о том, что в подвале западной башни «даже крысы дохнут, наверное, призраки водятся». Она быстро вычислила, кто из офицеров любит сладкое и был в милости у повара, а кто вечно сидел на диете и ходил хмурым и, следовательно, был не у дел. Она заметила, что провизию на дальние караульные посты на стенах относили раз в три часа. Она впитывала информацию, как губка, фильтруя сквозь себя потоки сплетен и жалоб, выискивая крупицы золота.

Самым большим испытанием для Дзюнъэя стал не начальник стражи, а старый дворецкий Дзин, человек, который, казалось, был ровесником замковых стен. Он был худ, как щепка, и обладал взглядом орла, видящим грехи даже у мух.

Дзин питал патологическую ненависть к грязи и лени. И он сразу же выделил нового уборщика.

— Ты! Парень с лицом лунного печенья! — его скрипучий голос резал воздух, как нож. — Это что такое?

Дзюнъэй замер с метлой в руках.

— Э… двор, господин Дзин?

— Двор? — Дзин подошёл так близко, что Дзюнъэй почувствовал запах камфоры и старого дерева. — Я вижу тридцать семь камней мостовой, на которых есть пятна! Тридцать семь! Ты называешь это чистотой?

С этого дня за Дзюнъэем закрепили «особую честь» — наводить идеальный лоск на медную посуду на кухне. Венцом творения был огромный котёл для приготовления риса, огромный, как колесница, и почерневший от многолетней копоти.

Дзюнъэй часами сидел на корточках, оттирая его смесью песка, уксуса и собственной ненависти. Дзин периодически подходил, тыкал в котёл костлявым пальцем и фыркал.

— Здесь, видишь? Отсвет моего лица должен быть идеальным, без единого пятнышка! А я даже не вижу очертаний своего носа! Это неприемлемо!

Акари, пронося мимо корзину с овощами, каждый раз не могла удержаться от комментария.

— О, смотрите-ка! Наш герой находит общий язык с местной аристократией! Уже договорились о помолвке? Брак с медным котлом — я вижу в этом большой потенциал.

— Может, он подарит мне на свадьбу новую тряпку для полировки, — мрачно бормотал в ответ Дзюнъэй, оттирая с локтя прилипшую сажу.

— Не отвлекайся! — тут же раздавался скрипучий голос. — Левая сторона котла плачет от твоего пренебрежения!

Но именно эта каторжная работа дала Дзюнъэю невероятный доступ. Таская котёл туда-сюда, чтобы сполоснуть его, он мог заглядывать в казармы, подсобки и даже постучать по полу в поисках потайных люков. Никто не обращал внимания на жалкого уборщика с его вечным медным компаньоном в руках.

Однажды, когда Дзин заставил его драить уже сияющий, как зеркало, котёл в седьмой раз за день, Дзюнъэй не выдержал. Он поймал отражение старика в меди и с самым искренним видом сказал:

— Господин Дзин, я, кажется, вижу проблему. Ваше отражение… у него слишком суровое выражение лица. Это явный дефект металла. Может, стоит его заменить?

Наступила мертвая тишина. Акари, чистившая неподалёку рыбу, замерла с ножом в руке, ожидая взрыва. Дзин несколько секунд молча смотрел на него своими острыми глазами. И вдруг… он хмыкнул. Это был короткий, сухой, похожий на скрип двери звук.

— Работай, шутник, — буркнул он и, развернувшись, ушёл, впервые за всё время не найдя ни единого изъяна.

Акари выдохнула.

— Ничего себе. Ты только что добился невозможного. Ты рассмешил призрака. Дзина никто никогда не видел улыбающимся. Говорят, в последний раз это случилось, когда он нашёл идеально отполированный пол в заброшенной камере темницы.

— Это была не улыбка, — не отрываясь от работы, сказал Дзюнъэй. — Это один из его суставов наконец-то сдвинулся с места.

К концу третьего дня у него в голове была составлена полная карта замка. Он знал каждую щель, каждую слабую точку. И всё это стоило ему нескольких слоёв кожи на пальцах и вечной ненависти к медным изделиям.

Но когда он смотрел на идеально сияющий котёл, в котором, как в зеркале, отражались башни вражеской крепости, он понимал — игра стоила свеч. Они были внутри. Они были невидимы. И они были готовы нанести удар.

Ночь в замке Кагэнори была не тихой, а наполненной собственным, особым оркестром звуков. Скрежет сверчков за стенами, переклички часовых на стенах, доносящиеся приглушёнными обрывками, да тяжёлое, мерное дыхание спящей крепости. Для Дзюнъэя это была симфония, в которой он был всего лишь одной, абсолютно беззвучной нотой.

Он лежал плашмя на холодных, шершавых балках под потолком караульного помещения, вжимаясь в пыль и паутину. Внизу, в двух шагах от него, два стражника доедали свой ночной паёк, лениво перебрасываясь словами.

— …и потом старик Дзин опять устроил разнос тому новому уборщику, — хрипло смеялся один, разминая затекшие плечи. — Говорит, его котёл недостаточно ярко отражает звёзды! Бедолага чуть не плакал.

— А тот, тот, тощий, как жердь, ещё и пошутить пытался! — фыркнул второй, отламывая кусок вяленой рыбы. — Сказал Дзину, что у него на лбу морщина несимметричная. Я думал, старик его сейчас своим же скребком прибьёт!

Дзюнъэй под потолком едва сдержал улыбку. Его легенда работала идеально. Он был всего лишь жалким посмешищем, объектом для жалости и насмешек. Никто не видел в нем угрозы.

Наконец стража, зевнув, поднялась и вышла, запирая дверь на большой железный ключ. Звук шагов затих в коридоре.

Пора. Он бесшумно спустился, как падающий лист, и прильнул к замочной скважине. Пусто. До следующего обхода оставалось чуть меньше времени, чем нужно. Он достал отмычку — не стальную пластину, а закалённую бамбуковую щепку, чтобы не звенеть о металл. Дверь поддалась с тихим, приятным слуху щелчком.