Александр Самойлов – Шепот тени (страница 14)

Каморка оказалась крошечной, тёмной и насквозь пропахшей дегтярным мылом. В ней стояли две голые нарды, а у стены лежал свёрток с чьим-то нехитрым скарбом. Его соседом оказался тот самый «Дзин» — сухопарый, жилистый старик с лицом, напоминающим сморщенное яблоко. Он сидел на своей нарде и с враждебным видом чинил деревянную шлёпанку.

— Новый, да? — хрипло бросил он, не глядя на Дзюнъэя. — И ещё слепой. Прекрасно. Теперь мне за тобой убирать и тебя водить? Я тебе не нянька!

Дзюнъэй молча поклонился в его сторону и начал, медленно и осторожно, устраивать свой угол. Он разложил котомку, повесил на гвоздь свою влажную одежду, поставил в угол сякухати. Старик с любопытством наблюдал за его точными, выверенными движениями.

— А ты, я смотрю, ловкий для слепого, — снова проворчал он, но уже без прежней злобы. — Меня вот спина замучила, сквозняком тут продуло, еле разгибаюсь. А твои вонючки… они хоть от чего-то помогают?

Дзюнъэй снова кивнул. Он подошёл к старику, жестом попросил его лечь на живот и достал одну из мазей О-Судзу — ту, что пахла не так резко, а скорее травянисто. Он начал растирать старику спину. Его пальцы, знающие каждую мышцу и позвонок, нашли зажимы и узлы. Он работал молча, профессионально.

Через десять минут Дзин застонал уже не от боли, а от наслаждения.

— О-о-х… да ты, я смотрю, волшебник… — прохрипел он в солому. — Ладно, располагайся. Только если начнёшь ночью на флейте своих покойников вызывать — этой шлёпанкой по твоей корзине отвешу!

Угроза прозвучала почти по-дружески. Дзюнъэй молча кивнул, пряча улыбку. Первый рубеж был взят. Он внутри. Он был всего лишь вонючим слепым монахом. И это было его самой лучшей маскировкой.

Лазарет для слуг и рядовых солдат располагался в длинном, пропахшем лекарственными травами и потом помещении рядом с банями. Сюда свозили тех, кто не дос╜то╜ин внимания дорогих придворных лекарей: растяжения, вывихи, прострелы от непосильной работы, лихорадки от сквозняков в караульных будках. Воздух был густым и тяжёлым, но не от смерти, а от тяжкого труда и нехитрого быта армии.

Именно сюда и определили «слепого монаха». Смотритель, всё тот же хмурый надзиратель, махнул рукой в сторону суетящегося молодого цирюльника, а по совместительству костоправа, который явно не справлялся с потоком страждущих.

— Вот, Кэнта, тебе помощник. Не пялься, он слепой. Но руки, говорят, золотые. Пусть спины им растирает и шишки разминает. Только смотри за ним, а то свои вонючие зелья начнёт применять.

Кэнта, уставший и замученный, лишь обречённо кивнул и указал Дзюнъэю на свободный угол с циновкой и табуреткой, а потом, вспомнив, что тот слепой, отвел. Так началась его новая служба.

Работа была монотонной и физически тяжёлой, но для Дзюнъэя она стала бесценной школой. Его первым пациентом был молодой конюх, вывихнувший плечо, пытаясь удержать норовистого жеребца. Кэнта уже приготовил верёвки и собирался «дернуть, как надо», но Дзюнъэй мягко отстранил его.

Его пальцы, тонкие и чувствительные, легли на распухший сустав. Он сделал вид, что тщательно ощупывает его, склонив свою корзину-голову, мыча что-то успокаивающее. Затем, быстрым и точным движением, скрытым под видимостью неловкого усилия, он вправил вывих. Раздался глухой щелчок. Конюх вскрикнул от неожиданности, а затем засмеялся сквозь слёзы: «Чёрт! А ведь полегчало!».

Слух о «слепом волшебнике» разнёсся мгновенно. К его циновке выстроилась очередь. Он «на ощупь» находил зажимы в спинах, разминал затекшие мышцы, втирал мази. Его молчаливая эффективность и отсутствие высокомерия, свойственного учёным лекарям, которые брезговали прикасаться к простолюдинам, быстро сделали его своим среди низших чинов. Он не задавал вопросов, не требовал благодарности, лишь кивал своей корзиной и принимал следующего страждущего.

Но настоящая его работа начиналась после. Сидя у общего колодца, где слуги набирали воду, или в предбаннике, ожидая, пока очистится большая баня, он превращался в невидимку. Его тэнгай и молчание становились не доспехом, а плащом-невидимкой.

Солдаты, расслабленные после тяжёлого дня или лечебного сеанса, болтали, не стесняясь. Они, сидя буквально в паре шагов от него, обсуждали всё на свете.

«…а потом капитан Танака ему такую затрещину отвесил, что тот аж через весь двор улетел! Говорит, заснул на посту!»

«Слыхал, господин Ямагата опять с советником поссорился? Говорят, из-за поставок продовольствия…»

«Чёрт, опять на учениях этот садист Ода всех гонял. У меня теперь всё болит, как после настоящего боя…»

«А я тебе говорю, наш Сингэн — гений! Видел, как он на карте манёвры расписывал? Глаза горят! С таким не пропадём».

Дзюнъэй сидел неподвижно, как камень, впитывая каждое слово, каждую интонацию. Он складывал в памяти мозаику из имён, должностей, обид, симпатий и антипатий. Он узнавал, кто из командиров пользуется уважением, а кого боятся; кто честен, а кто ворует провизию; где слабые места в дисциплине, а где царит железный порядок.

Однажды, ожидая своей очереди на массаж, два молодых пехотинца устроили спор прямо над его головой, совершенно его не замечая.

— Говорю тебе, старик Окубо проиграл свои новые ножны в кости! Видел своими глазами! — горячился один, с перевязанной щекой.

— Врёшь, как сивый мерин! — парировал второй. — Он их у того выскочки из кавалерии, у Фудзиты, на спор выиграл! На пару сёкэнов!

— Да ну? А мне говорили, он их в бане забыл, и их банщик Дзин чуть не прикарманил!

Дзюнъэй, растирая в ладонях разогревающую мазь, мысленно ухмыльнулся. Итак, оружейный мастер Окубо не только страдает от несварения, но и азартен, хвастлив и иногда теряет своё имущество. Очень полезно.

Он видел не глазами, а ушами и кончиками пальцев. Он чувствовал страх перед грядущим сражением в дрожащих мышцах молодого рекрута и восхищение своим господином в твёрдой, уверенной поступи старого ветерана, заставлявшего всех вокруг выпрямляться. Его «слепота» была его сверхсилой. Она позволяла ему видеть то, что было скрыто от всех зрячих — самую душу этого места, его надежды, страхи и самые потаённые секреты. И с каждым услышанным словом, с каждым новым кусочком мозаики, его собственная миссия казалась ему всё более чудовищным и бессмысленным актом вандализма.

Слава о «комусо с золотыми руками» катилась по служебным коридорам Каи быстрее, чем пролитую на кухне миску супа слизывает дворовый пёс. Уже через несколько дней к Дзюнъэю в лазарет заглянул молодой, щеголеватый паж в хорошем кимоно.

— Эй, ты, корзина! — крикнул он, свысока оглядывая убогое помещение. — Пойдём со мной. Господин Ямагата желает, чтобы ты посмотрел его старую рану. Только смотри, веди себя прилично и не воняй своими зельями, а то выбросим тебя с лестницы.

Сердце Дзюнъэя ёкнуло. Генерал Ямагата был одним из старших командиров, легендой армии Такэды. Его имя часто упоминалось в разговорах солдат с придыханием и страхом. Это был первый выход за пределы мира прислуги.

Его провели через внутренний двор, где тренировались самураи, мимо садов с причудливо подстриженными соснами и, наконец, ввели в высокое, просторное здание с полированными деревянными полами. Воздух здесь пахнет дорогим сандалом и воском, а не потом и лекарствами.

В приёмной генерала было прохладно и тихо. Сам Ямагата, мужчина лет пятидесяти с седыми висками и жёстким, как кремень, лицом, сидел на циновке, снимая верхнюю часть кимоно. На его плече и спине зиял уродливый багровый шрам от старого удара меча.

— Ну, где он, этот чудотворец? — проворчал генерал, не глядя на Дзюнъэя. — У меня тут плечо заныло, как к дождю. Все эти лекаря, черт бы их драл, говорят о «дисбалансе энергии», а толку — ноль. Давай, делай что умеешь, только не заговаривай мне зубы своими молитвами.

Дзюнъэй молча поклонился и опустился на колени возле него. Его пальцы, уже привыкшие к грубым спинам солдат, коснулись кожи, испещрённой не только этим шрамом, но и десятками других, более мелких. Руки генерала были твёрдыми, как камень, — мускулы человека, десятилетиями сжимавшего рукоять меча.

Он начал работу, медленно и глубоко разминая закаменевшие узлы. Ямагата сначала напрягся, затем с облегчением выдохнул.

— Так-то лучше… да, вот здесь… — он заурчал, как старый довольный тигр. — Лучше, чем тот дурак-цирюльник, который мне чуть кость не сломал…

Именно в этот момент из-за тонкой раздвижной стены из полированной бумаги и бамбука в соседней комнате послышались голоса. Негромкие, деловые. Дзюнъэй сразу узнал один из них — низкий, спокойный, властный, с лёгкой хрипотцой. Он слышал его лишь мельком у ворот, но забыть его было невозможно. Такэда Сингэн.

Дзюнъэй замедлил движения, превратившись в слух.

— …и потому я говорю, что высшая война — не в том, чтобы выиграть сражение, — раздался голос Сингэна. Он был ровным, без повышения тона, но каждое слово падало, как камень. — Она в том, чтобы сокрушить планы врага. Разобщить его союзников. Оставить его без продовольствия и воли к сопротивлению. Зачем терять десять тысяч своих солдат, если можно добиться своего хитростью и терпением?

Кто-то из советников что-то пробормотал насчёт чести и славы.

— Слава? — в голосе Сингэна прозвучала лёгкая, холодная усмешка. — Слава — это дым. Она рассеивается. А земли, которые ты сохранил, и люди, которые тебе благодарны за мир, — вот что остаётся. Я читал у Сунь-Цзы… — и он начал цитировать трактат, слово в слово.