Александр Самойлов – Имя тени (страница 28)

Он заперся в своей каморке. Оставалось пять дней. Пять дней до казни Кэнты или его собственного разоблачения. Пять дней на чудо, которое не происходило.

Он сел на циновку и выложил перед собой всё, что у него было. Всё его «оружие».

Сначала — кинжал Кэнты. Простой, но добротный клинок в неброских ножнах. Подарок друга. Символ доверия, которое он предавал каждый день своим молчанием. Он был острым, прямым, честным. Как и сам Кэнта. Им можно было резать бумагу, разделывать рыбу или… убивать. Но кого?

Затем его пальцы нащупали под циновкой полосу закалённой стали. Длинную, узкую, с острым краем. Он отломал её от старой решётки в кладовке, когда ему понадобилось нечто, чтобы отодвинуть щеколду на окне. Она была грубой, необработанной, опасной. Как он сам сейчас. Она не была оружием. Она была его отчаянием, выполненном в металле.

И последнее — он сам. Его тело, его навыки, его ум, запутавшийся в паутине лжи и долга.

Он смотрел на эти два предмета, лежащие на грубом полу. Кинжал и железка. Честь и грязь. Друг и изгой.

Он мысленно перебрал варианты, которые уже сто раз обдумал. И снова пришёл к тому же выводу. Бежать — нельзя. Сдаться — нельзя. Ждать — смерти подобно.

Оставался один путь. Безумный, самоубийственный путь. Атаковать клан. Не физически — это было бы чистейшим безумием. Но вырвать у них инициативу. Заставить их играть по его правилам, пусть даже на мгновение.

Он должен был выманить Дзина. Захватить его. Выведать у него всё, что тот знает о составе группы и о том, где хранится его досье. Это был единственный шанс выйти из тени и нанести удар.

План был на грани. Он был один против целой машины клана. Но у него было два преимущества: во-первых, они всё ещё думали, что роль запуганного писца он будет отыгрывать до конца. Во-вторых, он знал, что Дзин примет его вызов. Его профессиональная гордость и презрение не позволят ему проигнорировать дерзкий вызов от «слабака».

Решение было принято. Ледяное спокойствие, знакомое ему по боевым вылазкам, наконец сменило лихорадочную тревогу. Он больше не был загнанной жертвой. Он был охотником, готовящим капкан.

Он взял полосу стали. Её край был неровным, тупым. Ему нужно было остриё. Настоящее, смертоносное.

Ночью он пробрался в полузаброшенную кузницу на территории замка. Она использовалась редко, только для починки инструментов. Угли были холодными, но нашлись старый точильный камень и немного воды.

Он вставил стальную полосу в тиски и начал работу. Скрип камня по металлу казался невероятно громким в ночной тишине. С каждым движением его рука становилась твёрже, его дух — холоднее. Он не вытачивал клинок. Он вытачивал свою решимость.

Он представлял себе лицо Дзина. Его ледяные глаза. Его плоский, насмешливый голос. И с каждым движением точильного камня он стирал с себя страх, оставляя лишь голую, острую как бритва ярость.

Через несколько часов работа была закончена. У него в руках был не клинок, а нечто среднее между стилетом и шилом. Грубое, уродливое, но очень острое. Оружие убийцы, сделанное из обломка. Идеально для него.

На рассвете он отправился к «почтовому ящику». Он нёс не отчёт, а вызов. На крошечном клочке бумаги он вывел всего несколько иероглифов: «Есть срочные данные. Не могу ждать. Встреча у старого святилища в горах, полночь. Опасно.»

Он не подписался. Вместо подписи он нарисовал тот самый сломанный наконечник стрелы — знак своего провала, который теперь стал знаком его бунта.

Он сунул записку в расщелину и отступил на шаг. Рубикон был перейдён. Он объявил войну своей собственной семье.

Возвращаясь в замок, он почувствовал странную лёгкость. Принятие неминуемой гибели было освобождающим. Он шёл по двору, и его взгляд упал на Кэнту. Тот с кем-то спорил о чём-то, громко смеясь и размахивая руками. Жизнь, льющаяся через край.

Дзюнъэй остановился и просто смотрел на него. Он защищал это. Этот смех. Эту глупую, беззаботную жизнь. И ради этого он был готов стать изгоем. Предателем. Убийцей.

Его лицо в последний раз за долгое время было спокойным. Не маска писца. Не тень ниндзя. А холодная, отточенная ярость загнанного в угол зверя, который решил умереть, но унести с собой как можно больше врагов.

Он повернулся и пошёл готовиться. У него был всего один день, чтобы превратиться из добычи в хищника. И он не собирался его тратить впустую.

Старое святилище в горах было идеальным местом для засады и ужасным местом для встречи. Заброшенное, полуразрушенное, оно стояло в полной тишине, нарушаемой лишь завыванием ветра в щелях стен. Луна, прячась за рваными облаками, бросала на землю неровные пятна света.

Дзюнъэй пришёл за два часа. Он проверил каждый угол, каждую тень. Он заложил капканы из почти невидимых верёвок на подходах, наметил пути отхода. Его самодельный стилет жёг кожу за поясом. Он был готов. Он был пустотой, ожидающей наполнения действием.

Ровно в полночь послышались шаги. Одинокие, уверенные. Дзин вошёл в руины святилища, его фигура чётко вырисовывалась в лунном свете. Он выглядел раздражённым и высокомерным.

— Ну? — его голос гулко отозвался под сводами. — Где твои «срочные данные»? Если это ещё одна твоя дурацкая выдумка, я…

Он не договорил. Дзюнъэй атаковал не со спины, а сверху, сорвавшись с полуразрушенной балки. Он не стал использовать стилет — ему нужно было живое тело для допроса. Его ноги с силой обрушились на плечи Дзина, а ребро ладони со всей силы ударило по основанию его черепа. Глаза Дзина закатились, и он без звука рухнул на каменные плиты.

Адреналин ударил в голову. Получилось! Теперь быстро — связать, заткнуть рот, привязать к чему-нибудь недвижимому…

Он наклонился над телом, доставая верёвку. И замер.

Из теней, абсолютно бесшумно, появились четыре фигуры. Они возникли словно из воздуха, окружив его плотным кольцом. В их руках не было видно оружия, но он чувствовал его — смертоносное напряжение, исходящее от них волнами.

Самый старший из них, мужчина с лицом, изборождённым шрамами, и спокойными, усталыми глазами, сделал шаг вперёд. Дзюнъэй узнал его. Кайто. Один из лучших командиров отрядов клана, легенда. Человек, который выжил там, где другие умирали десятками.

— Ну что, — произнёс Кайто спокойным, почти бытовым тоном. — Похоже, ты его таки приложил. Давно пора, если честно. Надоел он всем хуже горькой редьки.

Дзюнъэй стоял, не двигаясь, его мозг лихорадочно работал. Он просчитал все варианты прорыва. Все были смертельными.

Кайто вздохнул и, к изумлению Дзюнъэя, опустился на корточки у тела Дзина, пощупал его пульс.

— Жив. Ладно. — Он поднял взгляд на Дзюнъэя. — Ты чего встал в позу? Расслабься. Присядь, давай поговорим по-человечески. Он же тебе не друг, чтоб из-за него на ножи бросаться.

Один из ниндзя тихо фыркнул. Кайто обернулся:

— Вам что, скучно? Идите, проверьте периметр. Хоть погуляете, а то засиделись в засаде.

Трое других молча растворились в темноте, оставив их одних. Кайто махнул рукой на валяющийся рядом обломок колонны.

— Садись, говорю. Ноги устали.

В полном ступоре Дзюнъэй опустился на камень. Он не понимал, что происходит.

— Смотри-ка, — Кайто достал из складок одежды маленькую фляжку, отпил и протянул её Дзюнъэю. Тот машинально отказался. — Ну как знаешь. Так вот. Ты жив, парень, вовсе не потому, что ты такой ценный и незаменимый. Хотя почерк у тебя, да, божественный. А потому что на тебя есть приказ: «живым и невредимым». А я, в отличие от некоторых, — он пнул бесчувственное тело Дзина, — приказы выполняю. Чётко.

Он сделал ещё глоток.

— А знаешь, почему такой приказ? Потому что ты, парень, — говношпион. Извини за прямоту. Твоя конспирация — это пятьсот смеющихся над тобой человек и один серьёзно напуганный енот. Твои попытки саботажа — это анекдоты, которые, я уверен, уже по всей долине ходят. Мудзюн, я уверен, рвёт на себе волосы, что потратил на тебя столько лет. Ты должен сидеть в клане, в тёплой комнате, и делать то, что у тебя реально получается. Чертежи рисовать. Яды мешать. Планы операций писать красивым почерком. Кто тебя, спрашивается, на активку послал? Идиоты.

Дзюнъэй слушал, и его охватывала смесь дикого унижения и странного облегчения. Это была самая честная оценка его деятельности за всё время.

— Но обстоятельства, — Кайто вздохнул, — они, блин, меняются. Наш дорогой заказчик, тот советник… хм… внезапно заболел. Очень серьёзно. Врачи разводят руками, делают умные лица и советуют молиться. Так что, скорее всего, ему уже всё равно, будет генерал опозорен или нет.

Он помолчал, давая словам улечься.

— Но заказ-то оплачен. А репутация клана — дороже. Мы не можем просто взять и сказать: «ой, извините, заказчик помер, мы ваши деньги себе оставим, а работу делать не будем». Непорядок. Поэтому ты, парень, идешь и делаешь. Но.

Кайто поднял палец.

— Но поскольку заказчику уже пофиг, а нам главное — галочку поставить, ты можешь проявить… креативность. Нанеси репутации генерала ущерб. Но не обязательно смертельный. Сделай красиво, чтоб никто не придрался. Но так, чтоб всё можно было потом легко поправить. Понял?

Он встал, потянулся.

— Ладно, мне пора. Этого говнюка, — он снова пнул Дзина, — я заберу с собой. Скажем, он неудачно упал. У него это получается. А ты… иди и работай. Будь человеком. И брось эту железку, — он кивнул на самодельный стилет за поясом Дзюнъэя. — Себе же глаз выколешь, дурак.