Александр Рыжов – Жизнь на грани фола (страница 2)
Сухарев не шевелился, лежал как мертвый. Его окружили товарищи по команде, на лед выскочили свердловские врачи, стали колдовать над ним. Совали под нос ватку с нашатырем, сделали укол, но Сухарев не подавал признаков жизни.
Касаткина прошиб холодный пот. Правда, что ли, убил? В запале не рассчитал силу удара, двинул от души… Черт бы побрал эту «багровую ярость»!
Клочков из-за бортика отчаянно сигнализировал, размахивал подзорной трубой. Касаткин, понурившись, поехал к нему, забормотал, оправдываясь:
– Николай Петрович, я нечаянно… я не хотел…
– Вон с площадки, хек мороженый! – рявкнул на него Клочков, и тон его был чужим, непривычно злобным. – Марш в раздевалку, сиди и не высовывайся!
Что тут возразишь? Алексей, рассерженный и на себя, и на весь мир, швырнул клюшку под лавку, расстегнул ремешок шлема и заковылял под трибуны.
Мимо него двое медиков пронесли так и не пришедшего в себя, страшного в своей неподвижности Сухарева.
Глава 1
Дисциплинарная комиссия
Да выжил он, выжил. Ничего там смертельного не было. Полежал с полчаса в нокауте и очнулся. В травматологии диагностировали сотрясение, плюс два выбитых зуба. В хоккее еще не то бывает, так что, можно сказать, легко отделался.
А вот для Леши Касаткина свердловский инцидент имел самые серьезные последствия. По горячим следам состоялось разбирательство, дисциплинарная комиссия впаяла нарушителю неспортивное поведение. На заседании, больше смахивавшем на судилище, ему, словно какому-нибудь дурачку-первокласснику, объясняли, что спорт – это не война, к товарищам надо относиться с уважением, руки не распускать, ну и так далее.
– Какой он мне товарищ! – взорвался Касаткин, которого вся эта бодяга довела до белого каления. – Сволочь он!
Члены комиссии – ничего в жизни не добившиеся и вышедшие в тираж престарелые спортсмены – качали головами и смотрели осуждающе.
– Значит, молодой человек, вы не раскаиваетесь в содеянном?
– Нет, конечно! Он сам меня достал, это все видели, кроме судьи! Спросите!
Спрашивать не стали. Приговор, вынесенный комиссией, гласил: дисквалификация на пять ближайших матчей. Комсомольской ячейке, в которой состоял Касаткин, рекомендовалось проработать его и вынести общественное порицание, чтобы никому не повадно было следовать хулиганскому примеру.
Порицание – пес с ним, пятнадцать минут трепологии, а потом все забудется. В ячейке – свои ребята из «Авроры», им известны мотивы Лешиного поступка, никто всерьез клеймить не станет. А вот пятиматчевая дисквалификация – это катастрофа. Чемпионат на финише, впереди всего один тур, а дальше стыки, две игры – дома и на выезде. Пролетит команда – и Клочкова снимут. Заодно могут и половину игроков разогнать, это уж как новый руководитель решит.
Когда огласили вердикт комиссии, Алексею стало так совестно, как ни разу не бывало. Чего добился своей гордостью? Взял бы лучше да покаялся – глядишь, скостили бы отлучение до одного-двух матчей. А так влепили на полную катушку. И кому от этого легче стало?
Поздно бежать назад и добиваться пересмотра дела. На самом ответственном этапе «Аврора» лишилась капитана, и в этом виноват только он, Алексей Касаткин, эгоист и недоумок, каких поискать.
Так ругал он себя, сидя в однокомнатной хрущевке на Анниковом проспекте, доставшейся по наследству от покойных родителей, и втайне надеялся, что кто-нибудь придет и утешит. Но никто не приходил.
Комсомольское собрание прошло, как он и ожидал, вяло, без пламенных речей и призывов вычистить негодяя из рядов ВЛКСМ. Ограничились протокольными фразами о недопустимости насилия на спортивных аренах и разошлись. Никто виновника не осудил, но никто и не поддержал. Алексей понимал: дуются на него из-за того, что так глупо влип. Даже Клочков не вымолвил ни слова, сидел нахохлившись как сыч и первым ушел после собрания. Алексей воспринял это как выражение презрения, и на душе сделалось еще муторнее. Петрович верил в него, знал, что Касаткин не подведет. А Касаткин нате вам – подвел. Как к нему теперь прикажете относиться?
В конце марта «Аврора» сдула последний матч регулярки рижанам и улетела в Новосибирск, где должна была состояться первая переходная игра с местной командой. Касаткин остался в Ленинграде и ощутил себя таким одиноким, всеми брошенным, что хоть волком вой.
Между тем неприятности лишь начинались.
Пасмурным апрельским днем Касаткин шел из магазина с авоськой, в которой болтались килограммовый пакет сахара, батон и банка сгущенки. Несмотря на дисквалификацию, он по-прежнему состоял при команде (согласно записи в трудовой книжке – инструктором спорткомплекса), зарплату получал исправно, и средств к существованию хватало.
Он уже подходил к дому, когда из-под арки выскочили три битюга в комковатых бесформенных куртках. Двое схватили его за руки, а третий врезал в солнечное сплетение с такой силой, что у Алексея перехватило дыхание. Хотел закричать – не получилось. В следующее мгновение он огреб еще один удар, после чего впал в беспамятство и пришел в себя в затхлом помещении с низкими потолками и без окон, связанный по рукам и ногам, со ртом, заклеенным изолентой.
Битюги стояли перед ним с электрическими фонариками в руках, в окружении какой-то рухляди, банок с огурцами и помидорами, старых лыж и холщовых мешков. Очевидно, это был подвал жилого здания, где ответственные и безответственные квартиросъемщики хранили все то добро, что не помещалось в маломерных квартирах.
– Оклемался? – спросил самый высокий из битюгов, стриженный под бобрик, с квадратной харей и мутными зенками.
Касаткин сощурился от лучей света, бивших в глаза, замычал, принялся извиваться, подобно червяку, но этим только насмешил своих похитителей. Они хором заржали, а дылда с квадратной харей достал из кармана нож-выкидуху и демонстративно повертел им перед носом беспомощного пленника.
– Привет тебе от Сухаря, – дохнул он в лицо Касаткину пивным перегаром. – Помнишь его?
Теперь все прояснилось. Эти трое – из Свердловска, прибыли рассчитаться за побитого кореша. Сухарев сам приехать побоялся, решил оставшиеся зубы поберечь, а может, по сию пору на больничной койке валяется, прислал дружков, которые, судя по манерам, та еще гопота…
Дали бы пару слов сказать! А то так и прирежут связанного, с законопаченным ртом. Алексей снова замычал, показывая, что настроен на переговоры. Однако битюги никак не отреагировали, стояли себе и похохатывали. А дылда с ножичком, будто угадав его помыслы, проскрипел:
– Ты не думай, валить мы тебя не будем. Какой толк с мертвяка? Сухарь пугнуть велел и передать, что он заяву на тебя готовит.
Касаткин удивленно вскинул брови: какую еще заяву?
– Не допер? То, что тебя по спортивной линии отымели, это хрень болотная. Ему от этого ни холодно ни жарко. У него следак знакомый есть. Если захочет, уголовку на тебя повесит. Статья сто девятая УК РСФСР. «Умышленное телесное повреждение, вызвавшее длительное расстройство здоровья, наказывается лишением свободы на срок до трех лет». Слышишь? До трех!
Шпарит как по бумажке. Видать, Уголовный кодекс для него, как для любого бандита, – настольная книга.
«Дудки», – подумал Касаткин. Он после школы собирался поступать на юридический, поэтому законы тоже знал неплохо. Длительное расстройство здоровья Сухарю ни один нормальный врач не подтвердит.
– Думаешь, порожняк гоню? – ухмыльнулся квадратномордый и пошуршал пальцами. – А если подмаслить? При желании можно и на сто восьмую наскрести. «Умышленное тяжкое». На восемь лет загремишь. Прощай, карьера, прощай, молодость…
В одеревеневшие мышцы Касаткина начал просачиваться холод – отчасти из-за подвальной сырости, отчасти из-за страха, который мерзкой сколопендрой пролез в грудь.
Эти дуболомы не шутят. Беседа протекала мирно, почти дружелюбно, но содержание ее было воистину ужасно. Сухарев – гнида, он пойдет на что угодно ради мести. И в больнице кого надо подкупит, и в милиции… Касаткин представил себя за решеткой в КПЗ, а после – в ватнике и брезентовых рукавицах на лесоповале под Магаданом. Бр-р-р!
Битюг уловил его напряжение, рассмеялся и ножик убрал. Хотя лучше б зарезал, право слово.
– Расслабься! Сухарь передал, что если заплатишь, он все на тормозах спустит. Не пошлют тебя в тайгу задницу морозить.
Наконец-то выложили все карты. Сухареву просто-напросто денег захотелось. Очень на него похоже: вроде как и за побои наказал, и прибыль получил.
– Короче, две тонны с тебя, – подытожил квадратномордый. – Башляешь – и летишь на крыльях мечты в светлое будущее. Не башляешь – садишься за решетку.
Две тысячи? Касаткин пожал плечами: мол, нет у меня таких деньжищ и сроду не было. Даже если все имущество продать, включая последнюю застиранную футболку, и то не наберется.
– А ты подумай, подумай! Поищи! – подмигнул ему гопник совсем по-приятельски. – А мы пока тоже поищем… – И кивнул своим на выход: – Ша!
Битюги погасили фонарики и удалились, оставив спеленатого Касаткина в подвале. Целый час он ерзал, перекатывался с боку на бок, силясь освободиться. Вызволила его тетка во фланелевом халате, пришедшая не то за компотом, не то за вареньем. Она сунулась в подвальную мглу, ощупью нашла нужную банку и услыхала стон. Банку выронила, заблажила дурным голосом, но, к счастью, не убежала. Достало ей ума и отваги зажечь спичку и обнаружить в углу уже изнемогшего, извалявшегося в пыли узника.