Александр Рыжов – Игра против правил (страница 9)

– Не чувствуешь ты ничего, Леша, – укорил его Фомичев. – А меня эти курганы в депрессию вгоняют. Среди них так легко с лица земли исчезнуть. Как и не было тебя…

Он встал с кучи хрустких стеблей и ушел в просвет меж корявых мшистых стволов. Касаткин остался сидеть. Настроение скисло, отпало желание насвистывать песенку про ушедшее лето. А все этот пессимист! Депрессия у него… Не надо вести себя по-детски и в каждом видеть недруга – тогда и не будет депрессий.

Так рассуждал Касаткин, шагая к лагерю. Но, не дойдя метров двести, взял и свернул в сторону. Денис, блин! Разбередил душу своими сантиментами… Расхотелось идти в общество. Сейчас бы побыть одному, поразмышлять, извилины в порядок привести…

Шел, шел и дошел до поселка. А там чайная, столики прямо на улице. Кормили за флотский кошт неплохо, не жадничали, но одно дело, когда ты обедаешь в буфете по расписанию и ешь, что дают. И совсем другое, когда можешь занять по-человечески отдельный столик, полистать меню, заказать все, что требует твоя утроба, и сидеть, наслаждаясь вольной волей, под сенью тополей, никуда не торопясь.

Устроился Касаткин на плетеном стульчике, жевал свиную котлету, запивал морсом из черной смородины и знать не знал, что под сводами корпусов, где поселились его партнеры по команде, происходит нечто очень нехорошее.

Началось с того, что Анисимов заявился в расположение «Авроры» пьяным. Было бы это при Башкатове – приняли бы как должное, но после назначения Клочкова и памятной сцены на собрании Анисимов держался, на тренировки приходил исключительно трезвым и не давал повода усомниться в своей дисциплинированности. А тут хлоп! – и пришлепал на рогах, в руке надпитая бутылка дешевого «Колоса». Лыка не вяжет, лыбится.

Бутылку у него отняли, сунули головой под струю холодной воды, но это не помогло. Анисимов мычал и не в состоянии был объяснить, где и в честь чего так налакался. Совместными усилиями его закинули на койку и до утра оставили в покое.

К ночи, когда Касаткин уже вернулся в свой корпус и готовился ко сну, лагерь облетела новая весть: пропал Денис Фомичев. Его видели за завтраком, когда произошла стычка с Анисимовым, впоследствии он отправился в лес, и на этом сведения о его местопребывании заканчивались. На вечернюю поверку он не явился, у себя в комнате не ночевал, не пришел и утром.

Обеспокоенный Петрович учинил расследование. Стал выяснять, кто, когда и при каких обстоятельствах видел Фомичева последний раз. Вспоминали, вспоминали и сошлись на том, что как ушел Денис в сосняк, так больше и не показывался.

– Погодите! – сказал тогда Касаткин. – Выходит, после меня его никто не встречал?

Денис ушел в просветы меж деревьев и с той поры сгинул. Дотошные расспросы ни к чему не привели. Был человек, и нет человека. Как корова слизала.

Ждали еще сутки, звонили знакомым в Ленинград. Теплилась надежда, что он там… Перемкнуло парня, съехал с базы, никого не предупредив, вернулся домой, в комнатушку, выделенную государством после интерната.

Ан нет, не возвращался, не объявлялся. Соседи божились, что не видели его с тех самых пор, как отбыл он вместе с командой на отдых. Родни нет, знакомых – раз-два и обчелся. И кого ни спроси, твердят наперебой: ничего не знаем.

Прошел еще день, лагерь гудел, как пчелиный улей. Даже те, кто никогда бы судьбой Дениса не обеспокоился, начали роптать: что происходит? Игроки пропадают!

Тогда Клочков заявил в милицию: так, мол, и так, приехали полным составом, а теперь недобор.

Из Старой Ладоги прикатили разбираться два молодых милиционера. Всех порасспрашивали, по лесам порыскали, забрали личные вещи пропавшего и уехали к себе в отделение. И пока их не было, поселковый рыбак наткнулся на прибрежном песочке на ботинок производства фабрики «Пролетарская победа», на подкладке которого чернилами было выведено «ДФ». Игроки «Авроры», все как один, заверили, что ботинок принадлежал Денису Фомичеву. Только он из всего состава команды имел обыкновение подписывать свои вещи. Детдомовская привычка, собственнический инстинкт, средство против воров.

Дальше – больше. За первым ботинком обнаружился второй, а немного погодя и кепка. Все эти предметы одежды были опознаны знакомыми Дениса.

Вырисовывалась невеселая картина: упал гражданин Фомичев в речку Волхов и утоп. На слове «упал» следствие настаивало категорично. Если бы полез купаться, то, несомненно, растелешился бы и оставил близ воды не только обувь и головной убор, но и рубашку, брюки и майку. А поскольку ничего этого не нашли, то вердикт вынесли очевидный: гибель по неосторожности.

Касаткин, помнивший слова Дениса о навевающих депрессию курганах и бренности жития, высказал предположение о самоубийстве, но милиционеры на него зашикали. Какое самоубийство? Жил юноша на полном довольствии, страна его кормила-поила-обеспечивала. А он в знак благодарности в речку кинулся? Абсурд…

Списали смерть на несчастный случай. Но негоже оставлять такое дело без виноватого. А кто виноват? Тот, кто отвечал за команду, за ее физическую и моральную сохранность. Вызвали на ковер Клочкова и всыпали ему по первое число. Какой-то зеленый мальчишка-замполит раскричался на всю ивановскую, обвинил Николая Петровича в недосмотре и халатности.

– Вам были доверены жизни и здоровье двадцати двух человек! – разорялся он в своем казенном кабинете, пропахшем бумажной пылью. – Вы должны были следить за ними, беречь… воспитывать! А вы… И двух недель не прошло, как человек утонул!

– Почему утонул-то? – вопросил Клочков, стоя перед этим хлыщом в погонах, как проштрафившийся подросток перед завучем. – Его нигде не нашли. Мало ли что могло случиться…

– Мало ли что? – повторил замполит. – И что же, по-вашему, произошло? Волки его загрызли или он на небеса вознесся? Пожилой человек, партийный, а несете такую ересь… Тело рано или поздно найдут, но сути это не меняет. Гибель Фомичева целиком на вашей совести. Разгильдяйство в команде процветает, товарищ Клочков! И как это вас назначили на такую ответственную должность?

Клочков открыл было рот, чтобы напомнить: назначил его лично вице-адмирал. Но вместо этого с языка слетело совсем другое:

– Вы бы, товарищ замполит, вместо того чтобы горло драть, сами попробовали командой порулить. Думаете, это так просто? Я их учу в хоккей играть, а носы вытирать не обязан. Они, слава Нептуну, не дети уже. Каждый сам за свои поступки отвечает. Ежели полез Фомичев в речку купаться и, не зная броду, потонул, стало быть, сглупил, за что и поплатился. А я не пастух, чтобы за ними с хворостиной бегать и в стадо сгонять…

Такой вот спич выдал Николай Петрович, и натурально в тот же день уволили его из тренеров. Не прощал замполит неуважения к своей особе.

Для игроков «Авроры» это было как гром среди ясного неба. Когда Петрович вечером зашел в корпус попрощаться, они окружили его кольцом, требовали объяснений, возмущались. Как так? Он же спец, почти с нуля выстроил боеспособную команду, а ему даже не дали ее в деле проверить. До начала чемпионата – всего ничего. Руководство своими рокировками «Аврору» в гроб загонит.

– Командиры умнее нас, – проговорил Клочков, растроганно глядя на воспитанников. – Пришлют вам другого тренера, авось уживетесь с ним, заиграете… А я сделал все, что мог. И заклинаю вас стерляжьими потрохами: не вздумайте за меня заступаться, пороги обивать!.. Пособить не пособите, а вот себе репутацию попортите, красноперки нижегородские…

На том и завершилась его прощальная речь. Сдавил ему голосовые связки предательский спазм, а поскольку не любил Петрович прилюдно плакать, расставание вышло скомканным. Умолк он, прочувствованно обнял одного-второго из тех, кто стоял к нему ближе, да и вышел, покашливая. Касаткин побежал за ним, на улице догнал.

– Николай Петрович, останьтесь! Это несправедливо! Как же мы без вас?..

Клочков заглянул Алексею в лицо, взъерошил ладонищей волосы, будто малому ребенку, ничего не вымолвил и пошел дальше, к автобусу, который должен был доставить его в Ленинград.

Смятение обуревало Касаткина. Кипящий как чайник, вернулся он в корпус, где галдели, заглушая и перебивая друг друга, сокомандники. Возмущение выражали все, даже те «старики», кто совсем недавно бухтел по поводу назначения Клочкова тренером «Авроры». Такова была способность Петровича – завоевывать самые черствые сердца и располагать к себе людей.

Только Анисимов сидел в сторонке и в открытую потягивал из бутылки пиво. Воспользовался тем, что настала анархия, решил, что никто ему больше не указ.

К нему подошел Панченко и на правах капитана сделал замечание. Анисимов лениво послал его подальше. Не собирался он никому подчиняться.

Артема Панченко непросто было вывести из равновесия, но Анисимову это удалось.

– Не слишком ли ты борзеешь, Валера? По-твоему, раз тренера сняли, так можно делать все, что хочешь?

– А по-твоему, нет? – откликнулся Анисимов. – Пока замену найдут да пришлют, мы сами себе хозяева. Хоть отдохнем как следует, а то замордовал старый пень своими отжиманиями и беготней…

Вокруг Анисимова собрались гуртом человек десять-пятнадцать. Откровенная крамола по адресу Клочкова никому не понравилась.

– Закрой поддувало! – дерзко выдвинулся вперед юный Шкут. – А будешь возникать – огребешь!