Александр Рыжков – Этот русский рок-н-ролл (страница 8)
Индеец впервые добирался на кладбище своей машиной. Поехал через Гвардейку, немного поплутал, но добрался. Все оказалось проще, чем предполагалось. Возле кладбищенской конторы на центральный аллее пристроили будку камнерезов. Там предлагали полную реставрацию могил. Не было нужды мелочиться, поэтому он купил все: общий памятник из габбро, плитку ФЭМ, кованую ограду и новую скамью. Заказ обещали сделать и установить за две недели, до Радоницы. Индеец усадил мастера в машину и повёз показывать могилу. Тот оказался болтлив, сыпал комплименты Волге, пытаясь сделать телефоном ее фотографии. Пришлось «промурчать» несколько слов - камнерез угомонился.
Оставив машину в небольшом овраге, остаток пути они прошли пешком. Индейские тревоги оправдались. Всё произошло в тот момент, когда ритуальщик закончил снимать размеры и, взяв задаток, закрывал блокнот. Две мины, сиротливо провыв солнечному небу, упали в районе развилки на центральной аллее - в ста метрах от родительской могилы. Пожилая женщина, возившая граблями неподалеку, замерла в оцепенении, пришлось уронить ее подсечкой на мягкий чернозем. Полетели осколки, захрустев камнями чьих-то памятников. Камнереза не было, он уполз в контору своим ходом.
Мысленно отсчитав до тридцати*, Индеец встал на ноги и принялся отпаивать старушечью истерику коньяком из собственной фляги, озираясь по сторонам. Некоторые даже не пригнулись! Но стонов и криков не было, значит, всё обошлось. Либо кому-то повезло умереть сразу. Он отвёз захмелевшую бабушку на автостанцию и вернулся в гараж. Ещё одно важное дело было сделано.
С приходом Светлой Седмицы весна будто бы вырвалась из оков. Уже отцвел абрикос, заливая безлюдные улицы медовым ароматом, отгремели первые грозы, смывая потоками воды зимнюю соль. И в первую же теплую ночь, все серое и унылое вдруг взорвалось изумрудом свежей зелени. Индеец купил тёмные очки, льняное поло с длинным рукавом и опустил на Волге боковые стёкла. Тугой весенний ветер окончательно разгладил скорбь на лице Ивановны и подарил идею устроить большую цветочную клумбу на въезде «Челюскинца». Они ехали вместе на рынок, чтобы взять семена, саженцы и все необходимое. Тяжесть в индейской груди исчезла... Дышать стало легко. Легко стало жить.
Погода шептала. Народ продолжал прибывать. С кладбищенского холма хорошо просматривалась бесконечная вереница людей и машин, упорно ползущих наверх, к началу главной аллеи. Воздух был неподвижен, и от того каждый звук разносился далеко. Весь погост наполнился шелестом целлофана, звяканьем стекла и негромкими голосами.
Камнерезы сработали на совесть. Индеец глядел на родительский памятник, сидя на новой скамье. С фотографии, ставшей тенью на камне и сделанной ещё до его рождения, на него смотрели самые родные на свете лица. Родители прижимались друг к другу щеками, а в их глазах притаилось тихое счастье. Ему сейчас, наверное, столько же лет, сколько было бате и маме тогда. Они и правда любили, и это навсегда осталось самым сильным детским воспоминанием-ощущением. Очень хотелось выпить прямо сейчас. Но, пока только вторник, впереди два заказа, а его аптечка, слава Богу, никому не пригодилась. Индеец посидел еще немного, подмигнул фотографии и отправился к машине.
Оставив за спиной ствол шахты Засядько, Волга двинулась к выходу, урча первой передачей. Это было похоже на большой круговорот людей и машин. Правая сторона аллеи двигалась налегке, порожним потоком вниз, левая - тащилась наверх, держась за корзинки с тормозками и выпивкой. Среди бесконечных спин, бредущих перед капотом Волги, выделялась одна странная женская фигура. Шла, раскачиваясь на ходу, словно утка. Так умела ходить только она.
- Ионовна! - позвал Индеец, высунувшись в окно.
Её спина вздрогнула, голова мотнула назад паклю белесых волос, глаза стали искать зовущего. Точно она, не ошибся. Ионовна. Соседка из родительского дома с четвертого этажа. Лет пятнадцать назад у нее слегка «поехала крыша»: старушка странно говорила, странно улыбалась, вела себя странно, но совершенно беззлобно. Пожилой ребёнок.
- Ионовна, - повторил Индеец, жестом приглашая занять место в машине. Та поспешила, забралась на переднее кресло и поджала ноги, пряча стоптанную обувь.
- А я думала, тебя убили, - пролепетала она, виновато моргая.
- Не вышло, - Волга снова покатилась.
- Это хорошо. Я думала, всех убили…, - бедолага протянула горсть конфет, - помяни Васеньку...
До войны Ионовна жила на четвертом этаже с братом-инвалидом Васей и племянником Серёжей, крепким парнем, лет двадцати пяти. Он записался в ополчение одновременно с лаборантом и пропал без вести.
- Царствие Небесное!, - Индеец принял конфеты. - Давно?
- Ой!, - Ионовна всплеснула руками. - Да ещё в конце четырнадцатого. Ты же помнишь, я в Ростов уезжала, так Вася ни в какую! Вернулась - его уже нет. Убили так же, как твоего папу.
Индеец принял вправо и остановился на обочине. Достал сигарету. Закурил. Его начинало тошнить.
- Так вот, - продолжала она. - Вернулась, а дверь опечатана. Я туда, потом сюда... Мне - протокол в нос. Что, мол, умер по естественным причинам и квартира вскрывалась. И что признана бесхозным имуществом. А дворничиха мне потом всё рассказала. Что выносили его из подъезда одновременно с твоим папой. И увезли на одной труповозке. И у обоих были синие лица. Стало быть, до этого их придушили подушками.
- Пиздец, - выдохнул Индеец и упёрся лбом в рулевое колесо.
- Да! Ты деньги за папу получил?! - Ионовна перескочила с одной эмоции на другую резко, словно игла на заезженном виниле. - Надо получить!
- Какие, блядь, еще деньги? - промычал он, не снимая лба с руля.
- Сорок тысяч рублей! Мне их привёз статный такой седой мужчина со шрамом возле уха в обмен на подпись!
Индеец перестал дышать. Потом выпрямил спину и поднял правую руку, обозначив молчание. Достал из кармана смартфон и показал Ионовне фотографию на экране.
- Этот?
- Он. Только не в форме был. И два адвоката с папками. Церковь какая?.. «Слово …» чего-то там... Улыбчивые такие! Библию мне подарили.
Анатолий Зарезко. Цельный полковник. Та самая большезвёздная гнида, из-за которой он потерялся на крытой.
Дальше ехали молча. Только раз Индеец остановился, чтобы набрать Ионовне продуктов.
- Где живёте сейчас? - спросил он, складывая пакеты в багажник.
- Садовое товарищество. У нас там кирпичный домик с печкой. И виноград.
После работы Индеец выпил, как и планировал. Но уже с другим настроением. Зарезко. Спирт. Панихида по мирной жизни. Он понимал, что ничего не исправит. Какие бы флаги ни украшали флагштоки, люди не меняются в своих страстях. Они сбиваются в стаи и строят порочную систему. И эта система разрастается бесконтрольно, как плесень. Нужен садовник, который будет купировать точки роста, подсадив систему на чувство постоянной тревоги. Этим садовником станет он. Главное, не пускать страсти в свою душу и всё делать с Любовью. Иначе пропадешь. Даже топор войны нужно поднимать с Любовью.
Что же ты наделал, гнида... Я же тебя отпустил! Теперь не смогу. Теперь - нет. Себя жизни лишил. Другим мешаешь... Жить. Что же ты наделал!
Так Индеец ещё никогда не пил. Вокруг уже летали «вертолёты», но он не останавливался. Всё лил и лил в себя спирт, исступлённо перебирая возможные способы умерщвления врага.
«Повесить! Отравить!! Застрелить!!! В городе стволов, как грязи. И стоит только захрустеть купюрами - к следующему вечеру у него будет что угодно! Да хоть огнемёт!!! А что?! Сжечь гниду!!! Или подорвать?! Себя и его!!!»
Красиво?! Дерзко!!! Но... Херовый из него вышел садовник! Одноразовый…
Но Мончак в могиле, а дубликаты схем пропали вместе с квартирой. Без Лариосика Индейцу ума не хватит сделать всё правильно. Или же, как ложкой стену ковырять - годы!
Осатанев от чёрных мыслей, он швырнул бутылку в бетонную стену, рванул к воображаемому Толику, но споткнулся и рухнул лицом в хмельной топчан.
«
Когда-то Индеец, будучи маленьким мальчиком, получил от Неба одну странную особенность, которой поначалу даже стеснялся. На эту странность обратил внимание наблюдательный батя. Он заметил, что сын способен писать текст одновременно двумя карандашами, левой и правой рукой. Врожденная амбидекстрия*. Школьные педагоги разделились на два лагеря. Одни не видели в этом ничего страшного, другие призывали запретить пользовать левую руку для письма. Точку в спорах поставил мудрый отец. Он не позволил вмешаться в работу программы, формирующей детский мозг. К двенадцати годам паренёк уже мог писать одновременно два разных текста. К четырнадцати - рисовать два разных лица. На первом курсе универа он развлекал одногруппников тем, что параллельно «разрывал» две задачи по «вышке», записывая ход решения двумя руками.