Александр Руж – Ведьмино кольцо (страница 8)

– Пли! – командую, как на артбатарее.

Мы со столичником врезали из двух стволов. Но это, скорее, для острастки, потому что между нами и той штуковиной саженей полста было – разве попадешь, когда тебя, как на батуте, подбрасывает? Да и пули вряд ли до цели долетели – дальность не та.

Я в азарт вошел, Птаху подгоняю:

– Шуруй, мать твою! Упустим – расстреляю к чертовой бабушке, как саботажника… гхы, гхы!

Это я, конечно, в запале, не всерьез. Птаха и так старался, жал на всю железку. Ну и случилось то, что должно было случиться – налетел наш тарантас с разгону не то на корень еловый, не то на каменюку. Хрястнуло в нем, взбрыкнул он, как жеребец, и перекувырнулся через руль, а мы, точно вишневые косточки из рогатки, повылетали со своих мест, и кто куда – я в лисью нору по плечи, а Птаху со столичником по кустам раскидало.

Будете смеяться, но ушибся я несильно. Отполз на карачках к мотоциклету, который колесами вверх валялся, смотрю: соотрядники мои тоже не пострадали, только у Птахи губа колючкой от шиповника располосована. А подле нас уже Санка с очкариком спешиваются, бегут выручать.

Двигатель мотоциклетный заглох, и в тишине донесся до нас гул, басовый такой, с клокотанием, словно вода в большущем чане кипит. Видим: хреновина летающая во все лопатки от нас удирает и все так же вспыхивает, клопа ей в онучи. Зрелище, доложу вам, поразительное – как в синематографе! Но не до развлечений нам сейчас. Столичник первым прочухался, оленя за шлейку словил, гаркнул мне:

– Егор Петрович, лезьте сюда! Еще не все потеряно!

Это он верно смикитил. Хрень гудящая над самой чащобой летела, чуть верхушки не задевала. На мотоциклете мы бы за ней по такому пейзажу шиш угнались, а олень – он всю жизнь по мшанику меж деревьев бегает, ему привычно. И скоростишка у него – будь здоров. За час может верст шестьдесят покрыть, что твоя скаковая лошадь…

Встал я с карачек, и тут повыше задницы как стрельнуло! Охнул, скрючился, за ивовый побег ухватился.

– Не могу… Давайте вы с Птахой. На раз-два!

На раз-два не получилось. Взвился наш олень ни с того ни с сего на дыбы, а после ноги у него подкосились, и упал он замертво. Санка подковылял к нему, шею потрогал и лопочет:

– Хана! Салы кирдык…

И без толмача понятно.

Очкарик бельма выпялил, волосенки вразлет.

– Как же так? Загнали мы его, что ли? Не может быть! Олень вынослив, он в состоянии преодолевать гигантские дистанции… О!

Я, признаться, тоже озадачился, а Птаха губу листиком кленовым зажал, на подбородке у него слюна с кровянкой пузырится. Загоготал, как гусак:

– Г-г-г-г-г-г…

Это в смысле гляньте. И на хренотень блескучую показывает. А она, подлая, кажись, допетрила, что ничем мы ей теперь не угрожаем, повертелась немного, погасла да и за опушку – ш-шух! Минут пять мы еще ейный стрекот слышали, потом и он стих. Как не бывало ничего.

Столичник к оленю издохшему подошел, по шерсти его погладил зачем-то, в глаза заглянул остекленелые.

– Странная смерть… Не смахивает ли, Егор Петрович, на случай с Грошиком?

Не хотелось мне скоропалительных суждений высказывать: промычал, что-де проверка нужна, экспертиза и так далее. А сам мозгую: какая, в дупло барсучье, экспертиза? Кто ее проведет? В город тушу десятипудовую поди дотащи. В телегу она не влезет, разве что в полуторку, и то не факт. Но с грузовиками в Кишертском районе не ахти, мне покамест ни один не попадался.

И не об олене надо думать, а о том, как в райцентр попасть. Участковый со столичником мотоцикл перевернули, оценили повреждения. Птаха на доске черканул, что починить починит, но для этого мастерская нужна и инструменты. Так что придется нам отсюда пешкодралом топать.

Деваться некуда, потопали. К восходу кое-как дотелепали до Усть-Кишерти. Вогул подстреленный совсем изнемог, бедняга. Всю дорогу его, как в лихоманке, било – от раны или от того, что с летающей нежитью повстречался. Губищами отвислыми шевелил, вроде как сказать хотел что-то, но не решался. А версты за три до села впал в беспамятство. Мы его в коляску уложили, привязали, чтоб не выпал. Так и дотолкали мотоциклетку вместе с ним до лекпункта. Фельдшерицу разбудили, сдали ей больного с рук на руки. Она ему температуру смерила – сорок градусов! Хоть и неопасно пуля прошла, но крови и сил потерял много.

Птаха конягу поломанную к себе во двор покатил – там у него мастерская в сарайчике. А мы с этнографом и столичником дальше по улице пошли. Меня в сон тянуло – жуть! Только о том и мечтал, как на топчан завалюсь и прохраплю до вечера. У столичника тоже гляделки слипались, оно и немудрено – ночка выдалась не из легких.

Времени по моему хронометру – половина пятого, едва-едва солнце проглянуло. Вдруг видим, как вдоль заборов поперед нас Липка семенит. В шальку закрутилась, на волосьях косынка приметная, я сразу узнал. Куда это добропорядочную деваху в рань понесло?

Переглянулись мы со столичником и нагнали ее. Не ждала она нашего появления, оробела, ресничками пушистыми замигала.

А я ей:

– Ты чего не спишь, клопа тебе в онучи? Иль до зари тетрадки в школе проверяла?

Забубнила она, да все невпопад. Мигрень, в избе душно, не спится, вышла по росе погулять, извилины проветрить… Кто ж такой чепуховине поверит!

Наладился я ее в оборот взять, чтоб неповадно было представителям власти макаронные изделия на слуховые органы навешивать, но столичник возьми да и брякни:

– Полно вам, Егор Петрович! Олимпиада Юрьевна – женщина взрослая, интеллигентная. Имеем ли мы право ей недоверие оказывать? И в чем вы ее подозреваете?

Сбил меня с волны. Если б не посторонние, я бы за словом в карман не полез, дал бы ему укорот, суслику московскому. Но не при очкарике же собачиться! Растрындит потом, что правоохранители между собой свары устраивают – и кто нас тогда уважать будет? Смолчал я, счеты на опосля отложил. А сам подмечаю: столичник на Липку, точно мартовский котяра, уставился. Эге, брат, да ты тот еще юбочник! Потому и защищать ее вздумал – хочешь в глазенках лазоревых благородным предстать. Девки благородных любят, как мухи на них слетаются. Но Липку тебе охмурить сложновато будет, она хоть и субтильная на вид, но характер у нее – ого-го! Она на тебя и не смотрит – мордашку отворотила, шалькой завесилась. Не о благородстве твоем помышляет, а о том, как бы поскорее допрос докучливый прекратить.

– Я свободна?

– Конечно! – Столичник аж расцвел от радушия. – Вас никто и не задерживал… У меня одна просьба к вам: р-разрешите товарищу Байдачнику временно пожить на вашей территории? Он из Перми, университетский профессор, чистоту и порядок гарантирует. Правда, Антон Матвеевич?

Этнограф напыжился, очочками засверкал.

– О! В этом можете не сомневаться, уважаемый Виктор Самойлович, но… Нет ли у вас в райцентре какого-нибудь общежития, желательно с водопроводом и электроснабжением?

Опять все попутал, бестолочь. И что за капризы? Водопровод ему подавай! Забыл уже, как в шалаше с вогулами ютился и водой из лужи харю умывал?

– Чего нет, того нет, – отбрил столичник. И снова к Липке: – Так вы не возражаете, Олимпиада Юрьевна?

– Вам разве возразишь? – Она плечиком повела, но не соблазнения ради, а вроде как обреченность выказала. – Берите его к себе на чердак, места достаточно…

И шасть – за калитку. Тянуло меня столичнику что-нибудь зубоскальное отпустить, но поленился, от зевоты скулы свело.

– Покеда, – говорю. – Как проспитесь, заходите ко мне оба-два. Погутарим… гхы, гхы…

И отправился на боковую. Сморило в момент, но сон был неспокойный, рваный. То в закорках кололо, то в груди хлюпало. Слышал, как солдатка моя корову доить пошла, звякала в хлеву ведром. А когда часы настенные девять пробомкали, забарабанил кто-то в оконницу. Я от подушки отклеился, лупаю спросонья – а это Птаха, стоит снаружи и рожи мне корчит, во двор зовет.

Я, как был, в кальсонах, весь помятый, вышел, а у него уже каракули заготовлены. Читаю:

«Вагул ачнулся, требуит вас. Хочит сказать чаво-та».

– А тебе почему не сказал?

«Просит вас. Боицца».

– Эх, Птаха, Птаха! Советский милиционер, а грамотность на нуле, клопа тебе в онучи…

«Што перидать вагулу?»

– Передай, что скоро приду. И вот еще… гхы, гхы… Сходи, разбуди Липку, очкарика и этого… как его… Арсеньева. Пускай тоже приходят. Столичник мне в расследовании помогает, а Липка с этнографом по-вогульски балясничают, будут нам заместо переводчиков, ежели этот Санка опять русский язык с перепугу позабудет…

Грешен я, поспешать не собирался. Держал в уме, что призывает меня не нарком, а дикаришка-язычник. Кто он такой, чтобы я к нему на всех парусах несся? И что он может мне рассказать? Наверняка дребедень какую-нибудь, на поверьях замешанную…

Оделся, физию под рукомойником ополоснул, выпил кружку парного молока, которое солдатка принесла, съел омлет из трех яиц, тогда уж и пошел.

Сельцо к тому времени проснулось, жизнь в нем бурлила ключом, со всех сторон шевеление, петухи заливаются, козы мекают, кони ржут. Даром что народу немного – всего тысяча семьсот с лишком, по прошлогодней переписи, – а все, что надобно, имеется: вон детские ясли, вон молокозавод, а вон райпромкомбинат. Есть где работать, есть куда детей пристроить. Даже клуб с киноустановкой в этом году появился. Исполком постарался, молодцы. Председатель Федяев – толковый мужик, сделал из задрипанного поселочка конфетку. То ли еще будет!